До пяти оставалось еще несколько минут. Он быстро достал чистую рубашку. У матери заблестели глаза:
— Ты идешь на свидание?
— Нет, мама. У меня заседание. — Он увидел, как на ее морщинистое лицо легла серая тень разочарования.
— Не беспокойся, мама, я тоже скоро женюсь, — и он добавил, не дожидаясь вопроса, готового сорваться с губ старушки. — Еще сам не знаю на ком. Найди мне… хорошую девушку, хозяйственную, послушную…
Тут он вспомнил о Петре и о Корнелии и пожалел о сказанном. Тем более что мать была очень довольна женитьбой Петре. «Он хорошо устроился, — говорила она. — У него теперь никаких забот. Все есть…»
Несколько дней назад Петре приезжал в гости. Он был одет по последней моде: галифе из клетчатого сукна и лакированные сапоги. Он жил в деревне всего несколько месяцев, а растолстел так, что костюм, казалось, вот-вот лопнет на нем.
— Как? У вас нет денег? — спросил он не без ехидства. — Чего же вы мне не скажете? — И вытащил бумажник из свиной кожи, до отказа набитый банкнотами всех цветов. — На, мама… бери, сколько хочешь.
— Нам не нужны деньги, Петре… Я как раз сегодня получил получку, — соврал Герасим.
— Значит, не хотите брать у меня?.. Хорошо, — рассердился Петре и засунул бумажник в карман. — Теперь, даже если будете просить, не дам… Ни гроша…
Герасим закрыл дверь и отправился в уездный комитет. Около примарии он увидел какого-то толстого человека и вспомнил Хорвата. Часто бывало бродили они бесцельно по улицам, останавливаясь у витрин и разглядывая лица прохожих, таращивших глаза на прекрасные вещи, красовавшиеся за стеклом. Однажды они увидели истощенного человека в грязной спецовке, который прилип носом к витрине гастронома.
— Наверное, голодный, — подтолкнул Хорват Герасима. — У тебя есть деньги?
Герасим протянул ему сорок леев. Тощий человек у витрины недоумевающе посмотрел на деньги в руке Хорвата, потом поморщился и сплюнул:
— Я не беру денег у буржуев.
Хорват прыснул со смеху.
— Ты видел, — сказал он, когда они отошли. — Жаль, что я не знаю этого худого. Но я уверен, что через несколько лет я встречу его где-нибудь, может быть, он будет вести какое-нибудь важное заседание или… Скажи, Герасим, у тебя хватило бы мужества выбрать этого голодного примарем?
Перед уездным комитетом Герасим стиснул зубы. «Хорват всегда умел сделать оптимистические выводы, а я сразу вешаю нос. Ну нет, хватит! Станки должны быть собраны! Если бы Хорват был жив, сборка, конечно, давно бы уже началась». При этой мысли лицо его прояснилось: надо будет поговорить с Бэрбуцем.
— Садись, товарищ Герасим, — начал Бэрбуц. Он говорил тихо, непривычно четко, спокойным голосом. В последнее время он стал одеваться очень элегантно. Носил темно-серый костюм, как бы желая подчеркнуть этим сдержанность, к которой обязывало его положение. Бэрбуц показал на кресло. Герасим осторожно сел, но, почувствовав, что кресло слишком мягкое, взял за спинку стул, подвинул к себе и уселся на него.
В большой комнате с белеными стенами стояла мягкая тишина, глухо жужжал вентилятор, легонько покачивая листья стоявшей на окне фуксии. Бэрбуц поднял крышку бронзового ящичка для сигарет — подарок рабочих вагоностроительного завода, — закурил. Все движения были давно обдуманы, полны изящества и значительности. Герасиму захотелось плюнуть и выругать его за это фиглярство.
— Вы звали меня, товарищ Бэрбуц? — спросил он, подождав немного. — Я пришел.
Бэрбуц еще раз затянулся, потом быстро потушил сигарету и встал, опершись о край массивного дубового стола.
— Скажи честно, но не начинай со слов «мы коммунисты» и других громких фраз, потому что мы, — он подчеркнул это, — не считаем тебя коммунистом…
Герасим вздрогнул. Широко раскрыл глаза, потом сказал, чуть не заикаясь:
— Не понимаю, товарищ Бэрбуц. — Он почувствовал, как кровь бросилась ему в лицо.
— Я так и думал, что ты начнешь с этого. — И Бэрбуц резким движением поднес палец к лицу Герасима. — Ты знаешь, что партия не допускает фракций?
— Все равно не понимаю, товарищ Бэрбуц, — уже спокойно сказал Герасим. — О каких фракциях речь?
— О твоей деятельности на фабрике. Вижу, что, с тех пор как тебя по ошибке выбрали в фабричный комитет, у тебя закружилась голова. Ты прекрасно знал, что уездный комитет принял меры для сборки станков. Зачем тебе понадобилось проводить агитацию в четырех партийных ячейках? Чего ты добиваешься? Сборки станков. Того, что уже решено? Да? Нет, конечно, нет! Если желаешь, я скажу тебе; хочешь подорвать авторитет уездного комитета, выдвинуться, преуспеть. И для Этого, товарищ Герасим, ты пользуешься теми же методами, что и правые социал-демократы.