— Зачем ты мне все это рассказываешь?
— Потому что мне кажется, что ты, как те доктора, которые перелезали через забор. Ведь социализм в одну ночь не построишь…
— Читаешь мне лекцию, политически воспитываешь меня?
— Нет, Герасим. Просто думаю о тебе. Все мы хотим, чтобы было лучше. Но не брать в рот ни крошки шесть дней, чтобы наесться до отвала в воскресенье, — это же глупость… Ты видел «Безымянную звезду»?
— Что это такое?
— Эта постановка такая. Мне кажется, что это буржуазная пьеса, но ведь я целых два часа с напряжением следила за событиями. А после театра много передумала. И в первую очередь о том, что есть множество прекрасных вещей, которые мы не замечаем из-за того, что привыкли к ним. Солнце, например. Вчера, когда я утром выходила из дома, оно как раз только поднималось. Я подумала, а видишь ли ты солнце?..
— Когда я вчера утром шел на фабрику, солнце еще не взошло… Но даже если бы оно и взошло, я все равно не мог бы идти, задрав голову. На нашей улице такая грязь, что, если не смотреть под ноги, увязнешь в грязи по колено.
— Ну хорошо, а здесь-то ведь нет грязи…
— Нет.
— А ты все равно ничего не замечаешь?
Герасим поднял глаза к небу: среди бегущих облаков возник острый серп луны.
— Смотри-ка, луна взошла, — наивно удивился Герасим и не понял, почему Марта засмеялась.
Он спросил ее:
— Почему ты смеешься?
— Так просто.
— Понимаю.
— Ничего ты не понимаешь.
Герасим пристально посмотрел на нее: в лунном свете лицо ее казалось бледным. Только глаза блестели. Герасим близко придвинулся к ней. Марта отступила на шаг, потом еще на шаг, но Герасим подошел к ней, обнял за плечи. Марта не сопротивлялась. Герасим наклонился, он хотел поцеловать ее, но передумал: «Только этого мне сейчас не хватает, впутаться в новые осложнения». Он сказал, как будто рассматривал ее глаза:
— А я и не знал, что у тебя такие черные глаза…
— Да, — слазала она разочарованно. — У меня черные глаза, товарищ Герасим. Может быть, проводишь меня домой? Час, наверное, уже прошел…
— Да, я тоже так думаю. Пойдем.
Глава XVII
Елена Трифан осторожно закрыла дверь спальни и вышла в кухню. Еще не было пяти часов, но она с детства привыкла рано вставать. И потом она никогда не позволила бы кому-то орудовать у нее на кухне. Даже Марте или Георге. Правда, иногда ей случалось ссориться с Георге из-за какого-нибудь пустяка (изредка и он оказывался прав), но на кухне — никогда! Елена с удовольствием оглядела белые скатерти. Соседки без конца спрашивали ее, что она делает со своими скатертями, отчего они у нее всегда выглядят, как новые, будто только что из магазина.
Никакого секрета тут нет, просто надо их выстирать и хорошенько накрахмалить, а соседки воображают, что она колдует над ними. Она внимательно посмотрела на салфеточки. Только бы Георге не привязался к ним. Последнее время он сует свой нос во все женские дела-Впрочем, он и раньше вел себя так.
Она поставила кипятить молоко и принялась мазать хлеб салом. Марте нравился хлеб с салом. А о Марте следует позаботиться: с некоторых пор Елене кажется, что девушка похудела, стала совсем как щепка. И не удивительно.
Елена была недовольна. Ведь она не Георге, который делает вид, что в восторге от всего происходящего вокруг и особенно от «своей дочки». Она не могла смириться с этими бесконечными заседаниями. О чем они там говорят? Конечно, просто тратят время. Однако Георге не желал ничего слушать.
— Надо, жена! Надо!
Это все, что он отвечал ей, и она должна была соглашаться, если не желала с ним ссориться. Не такая уж она ограниченная, чтобы не понять. Только вот муж ее в последнее время совсем разучился говорить, все больше ворчит. Во времена давно прошедшей молодости он ей и нравился именно своей немногословностью. Он был не такой, как все парни его возраста, которые без умолку болтали. А вот теперь, когда годы улетели, как стая журавлей (а годы, к сожалению, не возвращаются обратно, как журавлиные стаи), ей хотелось больше бывать с ним вместе, посидеть у печки, поговорить о том, о сем, посоветоваться, какого мужа неплохо было бы найти для Марты.