«Ну что за человек!.. — подумала она. — Будет колоть дрова в хороших брюках. Ну да ладно, ничего, может и дома порвать брюки, а не только на прогулке».
Елена подошла к двери, чтобы сказать дочери, что молоко стынет.
— Смотри не опоздай, а то Георге рассердится на меня.
Марта вышла в кухню. В квадратном отверстии печи, весело потрескивая, пылали дрова.
Елена довольным взглядом окинула кухню. Она обтерла передником шкаф и сдула несколько воображаемых пылинок со спинки стула. Со двора послышался голос Георге, напевающего песню, известную только ему.
Он с силой ударял топором и при этом ухал.
— Все! — сказала Марта, вставая из-за стола.
Елена посмотрела на нее. Кто бы мог подумать, что из худенькой бесцветной девчушки вырастет такая красивая девушка!
— Осторожней садись в трамвай, — учила ее Елена, — Если очень много народу, подожди следующего. Никогда не надо спешить. Особенно теперь, когда они несутся, как сумасшедшие. Помню, как в сорок пятом отрезало ноги какому-то пенсионеру. А тетушка Лина рассказывала мне, что и ее несколько раз чуть-чуть не задавило. К счастью, ее быстро оттащили. А то, кто знает, что случилось бы с беднягой! Георге, тот говорит, что с таким добром, как тетушка Лина, ничего не станется! Ты же знаешь его, болтает что на ум взбредет.
— Знаю, знаю, — улыбнулась Марта. Поцеловав Елену, она выскочила из дома.
— Не беги! — крикнула ей вслед Елена. — Будь осторожна… — Потом печально добавила — Ну вот, и опять я одна!..
Георге вошел с большой корзиной дров. Он сбросил ее возле печки, сел за стол и развернул газету. Ему нравился шелест бумаги и запах свежей типографской краски. «Посмотрим, что новенького?» — подумал он, в то время как Елена клала на сковороду кусочек свиного сала.
Георге попытался читать, но буквы плясали у него перед глазами. «Он выглядит озабоченным и очень постаревшим», — сказала себе Елена. Спустя некоторое время он повернулся к ней.
— Жена, принеси-ка мне бумагу и чернила.
— Зачем они тебе? — с любопытством спросила Елена. — Хочешь Кришану написать? Не забудь спросить, как поживает его жена…
— Я не ему буду писать.
— А кому же?
— Много знать хочешь, — набросился на нее Георге. — Ты как тетушка Лина. Неси бумагу…
Елена быстро вернулась и принесла несколько листков бумаги и чернильницу. Положила все на стол.
Георге скрутил три самокрутки, чтоб были под рукой. Оставил пустое место для обращения, поэтому Елена, которая смотрела у него из-за плеча, так ничего и не узнала. И только когда ей надоело ждать и она отошла, он начал писать:
«Я знаю, что вы там очень заняты и что разобрать мой почерк нелегко. Я ведь больше привык орудовать лопатой в котельной, чем пером. Вообще-то не я должен был писать вам, а Герасим Никита, но он слишком Горд и слишком уверен в себе и своей правоте. И сразу же надо сказать вам, что Герасим прав. Я знаю его с детства. Его отец тоже работал на текстильной фабрике. Старик умер от чахотки, вы должны знать, что у нас люди легко умирают, если у них слабая грудь. В детстве Герасим был очень озорной. Но он вырос среди рабочих, и из него вышел честный человек. Я помню, они жили дом в дом со мной, то есть мы были соседями. Герасим только что вышел из тюрьмы — его посадили за то, что он носил еду забастовщикам, — и на улице появились листовки. Некоторые только догадывались, а я знал, кто это делает. Однажды вечером, кажется, это было опять же в сентябре, я возвращался с работы домой. На углу улицы Димитрия Кантемира стоял свободный извозчик, а вокруг несколько человек. Они были в мундирах. Они пропустили меня, а я притворился, что не вижу их и начал что-то насвистывать. На улице я встретил Герасима, промокшего до нитки. Мне едва удалось уговорить его вернуться до-. мой. В два часа ночи ко мне пришел полицейский и велел сейчас же идти к Герасиму. Я пошел. Его мать лежала в постели. А Герасим в одной рубашке стоял, прислонившись к стене. Полицейский комиссар Бузату, который и сейчас работает в полиции, орал на старуху: „Госпожа Герасим, заставь своего сына сказать правду. Где шапирограф?“
Мария, так звали мать Герасима, приподнялась на локте и стала просить Герасима: „Скажи им, дорогой, правду, господа не хотят нам зла“.
На эти слова Герасим спокойно ответил: „Я сказал вам правду, мама. Я не знаю, где он. И не знаю даже, что это такое“.
„Значит, господа полицейские могут быть спокойны, — сказала Мария. — Мой сын не знает, где то, что вы ищете. Герасим не умеет врать“.
Шапирограф был спрятан в ее постели, и на следующий дань его передали мне на несколько дней.