Потом Герасим забрал его у меня и больше я о нем ничего не знаю.
Герасим высокого роста, раньше он ходил с растрепанными волосами. Какой-то писатель из Бухареста писал о нем. Он очень возмужал и стал хорошим рабочим. Если вы не верите мне на слово, вы можете спросить Жилована, секретаря цеховой парторганизации, или любого рабочего с фабрики. Лучше всех его знал Хорват, но его, бедняги, больше нет, и Герасим думает, что его убили. За что его убили, мы сами не знаем, и вы тоже не можете знать этого, почему-то в наших газетах об этом ничего не писали. Хорват хотел дать работу еще и ночной смене, но об этом я напишу вам в другой раз.
Так вот почему я решил вам написать. Я разговаривал и с Герасимом, и с товарищем Жилованом, секретарем. Тогда мы решили, что Герасим подробно напишет вам о сборке станков. Но я не верю, что он станет вам писать, а если и напишет, то напишет очень коротко. Такой уж он и в разговоре, и я боюсь, что на его письмо не обратят внимания. А следовало бы обратить внимание на то, что происходит здесь у нас. Бандит Вольман выступает против сборки станков. Бэрбуц из уездного комитета все время говорит на словах „давайте, собирать, давайте собирать“, а на деле почти ничего не делает. Особенно с тех пор, как Хорвата, который за это боролся, бросили в яму с известью.
Я не могу доказать, что это так. На его место встал Герасим и начал агитировать за сборку станков. Ему было нелегко. И я должен сказать вам откровенно, что некоторые из социал-демократов, особенно из тех, кто наверху, тоже своего рода бандиты. О Бэрбуце я не могу этого сказать, но и не знаю, что сказать о нем. Он здорово ругал Герасима, как будто тот виноват во всех допущенных ошибках. Решили обсуждать его на ячейке. Это бы еще ничего, потому что мы в ячейке знаем, что делаем, но уже несколько дней ходит к нам инструктор по кадрам из уездного комитета и говорит о Герасиме, как о бандите. Он прямо так и сказал. И рабочие хотели избить этого инструктора. Тогда Бэрбуц снова вызвал к себе Герасима и обвинил в том, что он подстрекает рабочих. Это неправда!!! Потом Герасима хотели перевести в Ширию, но он не поехал. Он хочет собирать станки, и я даю вам честное слово, что это так и есть. Я работаю тридцать два года на фабрике, вы можете мне поверить. Собрание назначено на 12 ноября, и было бы очень хорошо, если бы вы смогли прислать из Бухареста какого-нибудь серьезного, политически подготовленного товарища, чтобы он посмотрел, как обстоят дела.
Простите, что я так много написал вам, но боюсь, что все равно я не сказал все, что хотел сказать.
Желаю вам доброго здоровья и успехов в работе.
Трифан Георге, кочегар, член партии.
Цветочная улица, 14»
Он сложил письмо и заклеил в конверт. Потом крупными печатными буквами, чтобы не ошибиться, вывел:
ЦЕНТРАЛЬНЫЙ КОМИТЕТ РКП
Бухарест
Раду Дамьян, инженер-текстильщик, сошел с поезда. Он устал, после долгой езды все тело ломило. Вокзал с обгоревшими, разрушенными бомбардировкой стенами показался ему чужим, неприветливым, хотя над уходившими ввысь развалинами светило теплое солнце.
Дамьян поставил чемодан около столба и сел на него. Он чувствовал себя так же, как в прошлые годы, когда после лета, проведенного на берегу моря, возвращался в город и впереди был новый учебный год с лекциями, зубрежкой, с тревогами из-за контрольных работ. Его всегда волновала сладость первых осенних туманов, желтых листьев на каштанах, неясной грусти.
До сих пор он не представлял себе, как будет выглядеть станция, с которой он начнет завоевание «белой крепости», — так обычно называл текстильные фабрики их профессор. Как же будет выглядеть эта крепость, куда его направило министерство? Он знал, что ТФВ — самая большая текстильная фабрика в стране; на фабрике, наверное, не меньше тридцати цехов. Значит, можно будет специализироваться в любой области. Его привлекала прядильня. В ней сердце любого текстильного предприятия. Обработка, распределение нитей по их прочности, толщине и сопротивляемости — занятие, которое казалось ему всегда самым важным и самым увлекательным.
Перрон был пуст, только какой-то запоздалый пассажир не спеша подошел к нему. Раду пожал плечами:
— Я сам не здешний. — И человек с недовольным видом отошел.
Раду с трудом встал, поднял тяжелый желтый чемодан. На трамвайной остановке он столкнулся с одним из своих соседей по купе. Это был невысокий молчаливый человек лет пятидесяти. Раду хотел заговорить с ним, но тот углубился в чтение толстой книги, заглавия которой нельзя было разобрать. Раду спросил: