Он вошел в зал заседаний улыбаясь и сел в первое попавшееся кресло. Осмотрев зал, Хорват увидел над одним из лозунгов портрет Маркса. Ему показалось, что мудрый наставник улыбается ему из-под усов.
Через несколько минут заседание началось. К удивлению Хорвата, «дело Хорвата» оказалось совсем не таким, каким он представлял его себе. С первой же фразы инструктора он нахмурился. Тот говорил медленно, словно разжевывая каждое слово, так же как и редактор из «Крединцы».
— Да, товарищ Хорват. Ты не имел права подвергать опасности свою жизнь и жизнь своих товарищей.
«Они узнали о скандале в редакции», — подумал Хорват и сел глубже в кресло. Он посмотрел на сидевших вокруг него людей, потом на портрет Маркса: тот тоже, казалось, нахмурился.
— В условиях подполья я предложил бы исключить тебя за это из партии.
«Что надо этим людям от меня? По существу, я не сделал ничего плохого. Я хотел узнать, кто заставил опубликовать статью, которая меня обесчестила». Он поймал на себе взгляды присутствующих. Все смотрели на него молча, не мигая. Хорват встал:
— О какой опасности идет речь, товарищ инструктор?
— Я посоветовал бы тебе не перебивать меня. У нас нет лишнего времени, чтобы зря тратить его. Слушай. Независимо от твоих добрых намерений, в которых никто не сомневается, независимо от тяжелой обстановки, ты виноват. Ты остался в городе с партийной группой. Ты хорошо знаешь, как нам дорог каждый коммунист. И не только коммунист, но любой честный человек, патриот. Ты остался в городе и попытался организовать сопротивление на свой страх и риск. Героизм, товарищ Хорват, когда он глуп, не героизм.
Только сейчас Хорват понял, о чем именно идет речь. Даже тут он чувствовал себя обманутым. Он был уверен, что, узнав об организации сопротивления в Араде, товарищи из Центрального Комитета поблагодарят его. А теперь ему вдруг доказывали, что дело обстоит совсем не так. Или, во всяком случае, не совсем так. Он весь обратился в слух.
— Я поднял этот вопрос не только для того, чтобы разъяснить все товарищу Хорвату, — продолжал инструктор, — но и для того, чтобы и другие могли извлечь из этого урок. И особенно товарищи из уездного комитета, которые будут отвечать перед партией за весь уезд. Мы должны уяснить себе, что нельзя растрачивать силы как попало, неразумно. Я не требую наказания товарища Хорвата. Нет. Я хотел бы только, чтобы товарищ Хорват подумал над этим и сделал выводы для своей будущей работы.
«На ткацких станках», — хотел было ответить ему Хорват, но вовремя сдержался.
Инструктор продолжал:
— Я особенно настаиваю на этом потому, что мы решили поручить товарищу Хорвату важное дело на текстильной фабрике. Он будет представлять партию в фабричном комитете. Вот, пожалуй, и все, что я хотел сказать в связи с делом Хорвата.
Хорват улыбнулся, стали видны его широкие, как лопаты, зубы. Суру подмигнул ему. Хорват встал, пожал руку всем членам бюро: Суру, Бэрбуцу, Никулину и Партосу. Он всех их хорошо знал. Давно уже он так не радовался, как сейчас.
Фаркаш ждал Хорвата у ворот фабрики. Он устал и был голоден, поэтому уже несколько раз посылал за Хорватом. Когда же, наконец, тот появился в воротах, он забыл, что только что сердился на него, и протянул ему руку:
— Сколько часов ты работаешь, а?.. Получаешь сверхурочные?
— Я никогда не подсчитывал часы, но думаю, что набралось их немало. А если бы я получал за все часы, которые проработал сверх своих восьми, я жил бы, как император… Ты зачем хотел меня видеть?
— Никакого официального дела, и все же… Но я умираю от голода и хочу побыстрее закончить разговор. Знаешь, я думал: неплохо было бы нам время от времени встречаться после работы. Обмениваться мнениями о делах. Не знаю, почему, но, кажется, мне будет нелегко во многом разобраться. Я так не волновался даже в годы самого глубокого подполья, когда от меня, например, требовали организовать партийную ячейку на незнакомой фабрике. Тогда было легче! Тебе не кажется странным, что ты не отдаешь распоряжения на ходу, а проводишь заседания среди бела дня?