Герасим нахмурился, но Хорват продолжал:
— Я не я буду, если не пошлю тебя на три месяца в партийную школу… Уж очень ты глуп. Подожди минутку. — Он протиснулся к Симону и взобрался на ящик — Товарищ Симон урегулировал вопрос с молоком, и мы благодарим его от всей души. Теперь нам остается только решить вопрос о станках. Ведь речь идет еще об одной смене, о трехстах рабочих, которые ждут возможности вернуться на фабрику.
Кто-то запел Интернационал.
Глава IX
Герасим был человеком не слишком веселым. Его отец, Давид, и дед, Душан, тоже не отличались веселым характером. Оба они сумели найти свое место в жизни, были людьми суровыми, хорошими мастеровыми. Душан осел в Араде случайно. Он приехал сюда в поисках заработка откуда-то из-под Белграда, где он работал на постройке церквей. Он ловко орудовал мастерком, обтесывал гранит и считался лучшим штукатуром Сербского графства. Ни разу не случалось, чтобы штукатурка у него отвалилась раньше срока. Его знали даже большие мастера из Буды и Бечи, они-то и пригласили его войти в их артель. Вместе с ними он строил большую мечеть в Стамбуле, отделывал летнюю резиденцию Бориса II в Свиштове, восстанавливал готические соборы в Рейнской области и чинил купол Черной церкви в Брашове. Душан как раз был в Брашове, когда прослышал, что в крепости Арад требуются каменщики. Он положил мастерок в свою кожаную котомку и зашагал по дороге на Деву. Когда он пришел в Арад, там уже стояла зима, однако он не опоздал. Барон еще нанимал мастеровых на постройку своей фабрики.
Душан работал, как никогда, — ив холод и в снег. Строительство фабрики нужно было скорее кончать — со дня на день ожидали прибытия металлических ткацких станков. До сих пор Душан видел лишь станки, изготовленные из прочного букового дерева.
Барон платил хорошо. Это очень понравилось каменщику. Он работал с огоньком и решил не уходить отсюда. Тем более что здесь он нашел себе вдовушку. Она была крепкая, сбитая, ладная, как раз ему под пару.
С годами он начал страдать от ревматизма и не мог больше работать каменщиком. Полюбивший его барон предложил ему сменить мастерок на ткацкий станок. Душан согласился. Оказалось, что не так уж трудно разобраться в дюжине колесиков и рычагов. Через два года барон назначил его старшим сборщиком в главный цех. Здесь ему уже не надо было следить за нитками и челноками: он наблюдал за тем, чтобы ткацкие станки были исправны, чтобы все винтики у них были в целости и сохранности, инженер, немец из Регенсбурга, открыл ему тайны механизмов.
Сын Душана, Давид, тоже зарабатывал свой хлеб на фабрике, до этого он учился слесарному ремеслу в Песте. Душан так возгордился Давидом, что стал частенько появляться у станков в пьяном виде. Так вот и случилось, что его руку захватило передаточным ремнем и крутило, пока он не испустил дух. Он был похоронен рядом со старым Мойше Вольманом, основателем фабрики, под зданием дирекции.
Давид выпивал редко. Он напивался по большим праздникам — на пасху и на рождество. Во время первой мировой войны он прошел всю Галицию, Сербию, а в восемнадцатом году воткнул в петлицу мундира белый цветок: перешел на сторону восставших. Он участвовал в боях, защищал Песту, потом вернулся в Арад, спасаясь от белого террора. Он изменился. Теперь это был уже не прежний трудолюбивый, нашедший свое место в жизни мастеровой, как до войны. Почти все свободное время он отдавал профсоюзу, и, когда на ТФВ составлялся черный список, он попал туда. Он завоевал такую дурную славу у хозяина, что даже его сына, Герасима, не хотели брать на фабрику. Поэтому Герасим был учеником в Аугоже. Позднее — потому ли, что забыли это имя, или потому, что Давида уже не было в живых, — взяли и его на фабрику.
Так внук каменщика из Белграда стал ремонтировать станки у барона. В тридцать восьмом году оказалось, что его окружают люди, дружески к нему расположенные. Вначале он даже не знал, за что его вдруг так полюбили рабочие. Позднее ему стали поручать расклеить листовки на заборах или покараулить у дома, где тайком собирались рабочие, спрятать пакеты, за которыми потом приезжали незнакомые люди издалека, даже из столицы. В день, когда началась война, он был принят в Союз коммунистической молодежи вместе с Жилованом и венгром Партосом, столяром с сахарного завода.
С тех пор он вел работу среди молодежи. После освобождения, когда он вышел из крепости, еще больше стала заметна в его характере угрюмость. Восьмого ноября он участвовал в схватке на площади Аврама Янку, а когда у него вынимали пулю из левого плеча, даже не вскрикнул. Зато, когда распускали СКМ, он выступал с такой горячностью, что его вызвал к себе Суру и почти два часа беседовал с ним: говорил ему о тактике, о необходимости вовлечения всей молодежи в одну массовую организацию, чтобы можно было заняться ее воспитанием.