— Потому что мне очень нравится, папочка, как ты смеешься.
Это был такой серьезный аргумент, что Хорват ничего не мог возразить, и каждый раз, когда хотел развеселить дочку, начинал смеяться.
— Вставайте, лентяи, — послышался из кухни голос Флорики. — Кофе готов.
Софика не хотела кофе, ей хотелось еще полежать в постели с отцом. Хорвату с трудом удалось убедить ее:
— А ну-ка, вставай, а то нам попадет от мамочки…
— Как будто ты боишься мамочку?
Хорват и правда не боялся мамочку. Разве что по воскресеньям утром. Тогда она сажала его на скамейку в кухне рядом с собой, заставляя мять картошку для пюре, или просто просила побыть с ней. Флорике нравилось чувствовать, что он рядом, объяснять ему, какой бы ей хотелось иметь дом — с тремя комнатами, с фруктовым садом и огородом. Когда она доходила до огорода, то вспоминала цены на рынке и начинала жаловаться на дороговизну. Хорват смертельно скучал. Ему хотелось бы пойти в сад, сесть в тени и посмотреть галеты (тем более, что воскресенье — это единственный день, когда он может спокойно почитать их), узнать, что происходит в мире. Ведь происходит множество самых различных событий. В некоторых странах появились телевизоры. Вот это изобретение! Можно понять, как передаются в эфире слова, но передача изображения — дело сложное. Кроме того, существует политика. В этой области все как будто еще сложнее. Особенно как подумаешь о советско-американских отношениях, которые очень ухудшились за последнее время. А Черчилль, разрази его бог, все никак не угомонится. Эта старая лиса прибегает к таким маневрам, распространяет такие слухи, что вообще хочется схватить его за горло, да и все тут.
С газетой в кармане Хорват идет в глубь сада. Флорика видит это:
— Ты куда, Хорват?
Хорват покорно возвращается и только хочет войти в кухню, как у ворот появляется Фаркаш. Сам бог его послал. Он шумно здоровается с ним.
— Фаркаш пришел, мы пойдем в сад.
Разгневанная Флорика появляется в дверях кухни, желая убедиться, действительно ли пришел Фаркаш. При нем она не может ничего сказать, бормочет что-то себе под нос, но, не в силах сдержаться, добавляет громко:
— Как будто в будни нельзя поговорить о политике!
— Очень важный вопрос, — успокаивает ее Фаркаш. — И потом я не надолго.
Они идут в сад, оба молчат. Наконец, Хорват, которого интересует, зачем пришел Фаркаш, спрашивает:
— В чем дело, Михай? Случилось что-нибудь?
— Да.
— Наверное, что-нибудь серьезное, раз ты даже от воскресной рыбалки отказался. В чем же дело?
— У нас вчера на заводе было профсоюзное собрание, и меня чуть не избили.
— Избили?
— Да.
— Хулиганы! Знаю. Последнее время и на наших открытых собраниях стали слышны их голоса, как бывало раньше. Значит, зашевелились сторонники Маниу.
— Не в них дело. Меня хотели избить сами рабочие.
— Хорошенькое дело. Ты шутишь?..
— Не шучу… Из-за вашего полотна. Наши рабочие недовольны, что вы получаете полотно.
— Вот это уж глупо! Значит, я не сержусь на богатых за то, что у них все есть, а сержусь на самого себя за то, что гол, как сокол.
— Не знаю, глупо это или нет. Но факт, что рабочие очень недовольны. И я слышал, что не только наши с вагоностроительного, но и железнодорожники. Думаю, надо будет поставить вопрос в уездном комитете. Потому что на вчерашнем собрании я понял, что наши рабочие больше злы на текстильщиков, чем на барона.
— Надо разъяснить им.
— Как?
— Не знаю как. Но надо проверить, не замешаны ли в этом какие-нибудь провокаторы. Недавно нам удалось добиться согласия на увеличение нормы выдачи полотна. Уездный комитет не возражал. В принципе и барон не против. Рабочие уже все знают. Это еще больше усложняет дело.
— Вначале и я тоже был не против, ты же знаешь. Но я не подумал о последствиях. Ведь мы-то не можем требовать у нашей дирекции оплаты натурой. Что она нам даст, вагоны?
К ним подошла Флорика.
— Вы еще не кончили?
— Все, Флорика, — ответил Фаркаш. — Кончили. Я пошел.
Хорват проводил его до калитки и вернулся на кухню. Флорика, обрадовавшись, что Фаркаш не засиделся, разрешила мужу полистать газеты. Но у того уже пропала охота. Он пошел в спальню и начал ходить взад и вперед. Четыре шага от двери до окна, четыре обратно. Как в камере. Ему кажется, что так лучше думается. Но ничего не приходит в голову. Надо бы побеседовать с кем-нибудь об оплате. Жаль, что Флорика ничего в этом не понимает. Жаль, что она вообще не разбирается в экономических вопросах, «Смотри-ка ты, опять встает та же проблема политической экономии. Надо бы заняться ею, а то я дурак дураком». Ему было досадно, что он до сих пор не занялся изучением экономики. У плиты слышен голос Флорики: