Тянущееся время на осознание себя и произошедшего. Оделись, выглядели почти прилично, но…
Я не поднимала глаз от пола, и чувствовала, как румянец пылает на щеках, торопливо, почти бегом покидала ресторан. Но все равно заметила кое-что — у дверей повар был. Действительно с топориком.
У Леванте пришлось подождать, потому что Лисовкий не торопился. Он вполне себе довольно улыбался и неторопливо спускался с лестницы, убирая портмоне во внутренний карман полупальто. Посмотрел на меня и усмехнулся, заставив меня покраснеть еще больше.
Я думала, поедем ко мне, или в отель, но поехали мы к нему. «Семь парализованных улиток» ремонт все же завершили. И какой. Квартира двухкомнатная, с высокими потолками и непревзойденным стилем. Определенно это был чистый такой мужской лаунж, но сдержанный, в оттенках стали?.. Мельхиора?.. Нет, серебра. Это сразу навеяло ассоциации с его цветом глаз, но никакой вульгарности я в этом углядеть не могла, как ни старалась. Потому что оттенки оформления в элементах интерьера плавно насыщались до почти черного, или слабого сероватого, с неожиданными, пусть очень редкими, но безумно вкусными элементами в аметистовом цвете. Стиль. Вкус. Характер. Это было сделано для него и под него.
Я задумчиво скользила взглядом по обстановке, переходя из комнаты в комнату, отмечая родственность, акценты и переклякающиеся моменты. Очень органично. Подстать владельцу. Сдержанно, лаконичкно, строго. Сильно.
Остановилась в спальне. Присела на кровать, гляда на него, чуть приподняв бровь. Он застыл у косяка двери и усмехнулся. Мягко. По особенному. Так, что сразу понятно — это предназначалось видеть только мне.
— Не то, чтобы я прямо уж доволен… Но, в целом, терпимо. — Высокомерно заключила глыба льда, деланно недовольно осматриваясь.
Мне почему-то стало жалко «парализованных улиток». Не знаю уж почему, но мне кажется, пока они делали ремонт Лисовскому, то отстрадали за все грехи в этой жизни, несколько предыдущих жизней и последующих. Прямо чистилище прошли.
— Мне бы в душ. — Прикусила губу, с удовольствием глядя в его глаза. — Есть что на смену моей одежде?
— Не могу представить ничего сексуальнее моей рубашки на твоем теле. Сойдет?
— Определенно.
Душ он принял со мной. И ночью мы спали мало.
Отвез в «Тримекс», предварительно терпеливо, хоть и недовольно ожидая меня в машине у подъезда моего дома, пока я быстро переодевалась в строгую блузку и юбку карандаш, на бегу одевая каблуки и приводя морду лица в порядок.
Сам укатил по делам, но вернулся уже через полтора часа. И весь мой рабочий настрой пошел псу под хвост.
Лисовский, запустив лапы мне под блузку, сжимал мою грудь, теснее придвигая меня спиной к своей груди, и, улыбаясь, щекотал дыханием шею, мешая сделать глоток кофе, а я тихо млела, глядя на наше отражение в оконном стекле, за которым крупными хлопьями падал снег. И наслаждалась.
Тигриное что-то в нем. Сила, мощь, угроза и одновременно эти кошачьи ласки, по звериному грациозные какие-то, но с оттенком покровительства. Вроде мягкой лапой касается, но четко понимаешь, что в них когти и случае чего они вполне себе располосуют.
Осознание того, что может этот интеллект, характер, его руки, его голос и взгляд при любом подобии сопротивления и одновременно зрелище того, как именно он улыбается, опьяненный теплом моего тела, моим для галочки неудовольствием, дурманит, бьет в голову и вены. Это просто непередаваемое чувство, когда такой зверь и такая ласка. Так невыразимо приятно, хотя и трезво осознаешь, что тебе просто предоставили сейчас власть, что тигр хоть и ластится, но клыки и когти у него острые и переступать за черту дозволенного нельзя. Да и не хочется. Мир под ним. А он сейчас так нежно целует мою шею. И больше ничего не нужно. Поворачиваю голову и пью поцелуй с его улыбающихся губ.
— Р-р-ром… — тихо мурлычу в его губы, наслаждаясь его вкусом.
Он обожает эту мою манеру так произносить его имя. Обожает до молний в серебряных глазах. Облизывает мои губы и одобрительно улыбается. Боже, сколько секса в каждом его движении, мимике, в каждой секунде рядом с ним. Сколько же секса, сука…
— Хочу тебя. — Сбито выдыхаю сквозь стиснутые от изнеможения зубы.
Его пальцы отодвигают край лифа, проходятся по краю чувствительной кожи.
— Я поиздеваюсь над тобой, чудо мое. Не могу удержаться, хочу постоянно видеть насколько сильно ты хочешь меня в ответ. — Прикусывает мою губу, оттягивает. — Не могу… это просто нереально…