Смеюсь, опьяненная им. Хочу минет. Хочу встать перед ним на колени. Поворачиваюсь, обвиваю шею руками, рывком придвигая голову хищника к себе и делая поцелуй глубже. Невольно сбиваюсь, чувствуя, как нажим его пальцев на моей груди может оставить следы.
— Ты же метки не любишь… — Чуть царапаю ногтями его шею, вопросительно глядя в его глаза, в которых в ответ на это мелькает краткий отблеск неудовольствия.
— Ты будешь их носить. Мои метки. — Невольно сбивается сердце, а потом он вообще отправляет меня в райский ад одной простой фразой, — ты моя. Поняла? Только моя и ничья больше.
— А ты мои будешь носить?
— Да. — Ответ дался ему не сразу, не просто, не охотно. Он уступает впервые — это ощущается. Уступает мне. Давит себя, свою гордость и вечные грани свободного зверя.
— Я не оставлю. — Улыбаюсь в его губы. — Ты и без этого… только мой. Понял? Только попробуй шаг в строну сделать — оскоплю нахуй. А дальше моя первая уголовка скорее всего последует. Сто пятая статья…
Негромко и чуть хрипло смеется мне в губы, притворно серьезно кивает, и его пальцы сильнее сжимают мою грудь, посылая по крови стрелу возбуждения, заставляющую с тихим стоном вскинуть голову и отступив прижаться бедрами к подоконнику. На который он меня почти посадил, одновременно кусая мои улыбающиеся губы, сжимая одной грудь.
Отстраняется. Пытаюсь последовать за его губами, двинувшись вперед, требовательно обхватив ногами его бедра, чтобы притянуть к себе. Улыбается серебряными глазами. Подается ко мне, но не дает поцеловать себя. Руки пробегаются под блузкой по ребрам назад, останавливаются на пояснице. Пытаюсь притянуть его ближе, мягко усмехается и снова не дает. Склоняется к шее, скользит языком и…
— Я люблю тебя. — Тихим приговором мне в ухо.
Мир канул в горячий хаос. Тело отчего-то задрожало, стало трудно дышать. С моих губ почти сорвался ответ, если бы не открывшаяся дверь.
Я испуганно повернула голову, чтобы узреть на пороге Кира, помертвевшего и с отпавшей челюстью.
— Ракитин… — Ромка, не поворачивая голову на вошедшего, прихватил кожу моей шеи зубами, и как будто ничего такого не произошло, будничным тоном поинтересовался. — Старший или младший?
Я, с трудом сглотнув, испуганно смотрела на брата, все еще находящегося в глубоком шоке и тихо проронившего:
— Вот это пиздец…
— Младший. — В голосе Лисовского мелькнула досада. Он, все так же не убирая рук из-под моей блузки повернул голову к Киру и прохладно поинтересовался как у глупой служанки осточертевшей боярину. — Ну, и? Что тебе тут надо?
— Ты… Ты… блядь…
— Стучаться не учили, что ли? — Ромка неохотно убрал руки, которые я с дикой нервозностью отпихивала, зевнул и встал так, чтобы я была за его плечом, чуть склонил голову и надменно произнес, — чего ты притащился?
Кир сделал к нему широкий шаг, глядя в его лицо горящими ненавистью глазами. Я, на ходу заправляя блузку в юбку, кинулась наперерез.
— Кирилл, не надо! — вцепляясь в его плечи и отталкивая назад, напряженно зашептала я.
Гадина Лисовский саркастично прыснул и оперся бедром о подоконник, не отпуская глаза Кирилла высокомерным, насмешливым взглядом. Брат повернулся ко мне, глядя в мое лицо с неверием, с дико расширенными зрачками, таким рывком вырвал руку, что меня покачнуло. Со спины это выглядело так, будто он меня оттолкнул.
— Руки, блядь, отрублю. — Леденяще произнес Лисовский, делая шаг к нам, и заставляя ополоумевшую от происходящего меня метнуться уже к нему.
Когда я с трудом удержала его и заглянула в ледяные глаза с клубящейся на дне ненавистью, не отпускающие Кира, у меня вдруг щелкнуло в голове и все очень болезненно встало на свои места.
«Детали». Это его «детали». Он видел, как отец избивал мать, и как она «упала».
Он подумал, что Кир толкнул меня. И тот секс… как его перекосило, когда я заревела… «детали». Гребанные «детали».
— Он не толкнул меня, я просто оступилась. — Едва-едва слышным шепотом произнесла я.
Взгляд мне в глаза и сколько в нем всего. Но лишь на долю секунды, а в следующую все заслоняет блеск привычного высокомерия и иронии. Взял себя в руки.
Я оглянулась на брата, на мгновение прикрывшего глаза, чтобы прийти в себя. Он пинком захлопнул дверь и, пройдя вглубь кабинета, развалился на диване, прищурившись, напряженно глядя на нас.
— И давно? — со злостью осведомился он.
— Ты что, меня не слышишь? Я тебе вопрос задал. — Лисовский смерил его презрительным взглядом, отступая и снова опираясь бедром о подоконник, вопросительно приподняв бровь. — Или ты завалился сюда поболтать о моей личной жизни?