«Ты у него?»
«Да»
— ответила не сразу. Осторожно, максимально осторожно высвободилась из под Ромкиной руки и неслышно ушла на кухню на негнущихся ногах. Чтобы там едва не сползти по стене, о которую оперлась спиной при следующем сообщении от папы:
«Будь добра, через 30 минут спустись»
Он не спросил адрес, он его знал. Почему-то, только эта мысль билась в моем полыхающем мозгу, пока я курила на балконе и напряженно смотрела вниз. Папин черный Крузер приехал через двадцать три минуты. Я, подавив тупую женскую истерику, запахнув шубу, вышла с балкона пожарной лестницы и вызвала лифт, одновременно посылая папе сообщение, что спускаюсь.
У капота дымил сигаретой папин водитель, он приветственно кивнул мне и я, судорожно выдохнув, распахнула заднюю дверь.
Папа молчал. Смотрел отсутствующим взглядом в окно, подперев висок двумя пальцами. Я сжалась на сидении, хотелось казаться максимально маленькой и незаметной, потому что тишина давила. Била по мне, загоняла на дно.
— Кирилл знал? — негромко и очень ровно спросил папа, все так же не глядя на меня.
— Думаю, догадывался. — Ложь далась не сразу, сорвалась ровно с онемевших губ.
— Значит знал. С ним отдельно поговорю, как объявится. Сучонок струсил, трубку не берет и в блядюшниках его нет… Хотел ему «Радон» отдать, ага, как же… — Папа тяжело вздохнул и прикрыл глаза, убито покачав голов и едва слышно произнес то, что болезненным ударом хлыста ударило по мне. По сердцу, по душе, по кипящему от страха разуму, — господи, неужели у меня вообще нет адекватных детей…
— Папа… — почему-то хотелось зареветь. Я вжалась в дверь, напряженно глядя в его профиль.
— Щенок выдвинул условия, Ксюша. Хочешь, я тебе их озвучу? — и тут он посмотрел на меня.
Это тот самый взгляд. Взгляд, которого я так боялась. Разочарование.
— Па.. — хрипло прошептала я.
— Все очень просто: либо я даю добро на вывод тебя из учредителей, так сказать, отдаю ему и тебя и чертов «Тримекс», либо он сообщает антимонопольной всю схему распила и у вас обоих летят головы, ты же гендир, а он тебе продавал, а я так, в сторонке стоял, смотрел. И так же останусь и буду смотреть, когда вас антимонопольная свежевать будет. Если тебя и «Тримекс» ему не отдам. Не подскажешь, что мне выбрать? Я с тобой никогда не советовался, вот настал тот самый момент. Так что мне делать, Ксюш? Отдать шакалу мою дочь и весь рынок, или наблюдать, как он сядет и потянет тебя за собой? Вот думаю-думаю, никак придумать не могу. Есть соображения на этот счет?
— Пап… — я отвела взгляд, прикусив губу и стараясь прервать нарастающий шок. Он не мог это предложить. Не в такой формулировке. Он бы не стал. Это не он. Продолжила жалко и несмело, — ты уверен, что…
— Ах да, мы же тут доказательства всегда требуем. Видео, аудио, да? — Меня заморозило от легкого эха злости в его голосе. — Я не поверил, Ксюша. Я ему не поверил, когда он заявился. Когда ушел, запросил данные с твоего и его телефона. Записи разговоров, сообщений, фото. Видео. Знаешь же, да? Что данные, даже удаленные, при определенной сноровке и связях можно получить, даже если они удалены. — Папа глубоко вдохнул и выдохнул. — Диктофон включил после первой же его фразы: «война окончена, переговоров не будет, слушай мои условия». О, как. Дай, думаю, запишу шакалью волю, потом посмеюсь хоть. Он рассчитывал на то, что ты мне не поверишь, когда я тебя дерну на разговор. И расчет хорош — ты бы и не поверила, что бы я тебе не сказал, сейчас я в этом твердо убежден. Он тебе какую сказочку рассказал? Что пришел ко мне и заявил, отдавай, мол, свою дочурку у меня с ней любовь, да? Про «Тримекс» и угрозу тебя посадить он умолчал, верно? И ты бы мне не поверила, ты же влюблена. В очень продуманного расчетливого шакала. Только он погорел на том, на чем ты погорела перед ним. На записи. Хочешь послушать?
— Хочу.
Произнесла не я. Произнесло то, что село на трон моего разума, пока мою душу сжигало в стыде, отчаянии и неверии. Пока пыталась пробиться наивная бабская надежда, вера, что такое исключено. По крайней мере, именно в той формулировке, которую произнес папа. Но надежда была казнена.
Папа включил запись. И голос Ромки я сначала не узнала. Я очень давно не слышала этого льда, высокомерия, леденящей иронии. Но это был он. Каждое слово его. Каждое слово требования и угрозы, если отец воспротивится. Если не отдаст ему «Тримекс» — это основа. Это ебучая основа в том пиздецовом разговоре. Про меня было сказано мало. Очень мало. «Выведи ее из „Тримекса“, для начала, Егор Иванович». И это все. А дальше сплошные переговоры о процентах, долях, исходах. А нет, еще был аргумент с моим упоминанием. Длинный и очень красивый, суть которого действительно в том, что я сяду. Если Лисовский не получит того, чего хочет.