– Там захоронены гиганты, Сар! Рост каждого по семьдесят локтей, – заволокло предсмертною тоской глаза Навурха, вдруг осознавшего, как дороги в последние мгновенья хрустальный блеск небес и шелковистый посвист ветра, зеленый трепет листьев за стенами дворца. Истаивала, отдалялась явь, необратимо заменяясь грозной навью.
Вонзал в него холеный палец господин, привстав на троне:
– Он перерос нас всех! Гробокопательный сановник длинен не по чину! Укоротите тело на длину его калгана, где мозг не властвует над глупостью инстинктов.
Не поворачивая головы, с мольбою, торопливо вышептывала жертва для Энки:
– Владыка, моя весть для Вас. Гигантские скелеты на горе покоятся под ходом в грот. Меня послал сюда незримый властелин из грота, чтоб Вас оповестить – Вас в гроте ждут. Я выполнил чужую волю, которая повелевает мной. Прощайте, Господин.
Жреца уволокли.
ГЛАВА 3
Василий сознавал себя настырным карликом. И карлик Прохоров обязан был уконтрапупить, свергнуть голиафа Мальтуса, чугунной головою протыкавшего академические облака. Последний людоедски выцедил оттуда – из недосягаемых высот свою идиому: о хилой истощенности пищевых ресурсов на планете. Которая не в силах прокормить прожорливое, катастрофически плодящееся человечество (хотя кормила без натуги стократно большие стада животной плоти). Из Мальтуса вытекало: кому – то надо прореживать (иль истреблять) двуногих. И этот приговор был утвержден незримым, но ощутимо осязаемым синклитом всемирных кукловодов. Они отслеживали несогласных с Мальтусом, мазали их клеветнической смолой, облепляли СМИ перьями – как деревенскую курву-поблядушку. Затем оттаскивали волоком из бытия, науки и известности: как Ивана Эклебена и Овсинского, Вавилова, как Мальцева и Моргуна, Иващенко, как Сулейменова, Бараева и Прохорова старшего.
Вот почему Василий Прохоров, усвоив намертво взаимосвязь бесплужного мировоззрения – с последующими похоронами заживо, стал изощрен, сверх осторожен в своем деле и в словесах о нем.
Еще в отрочестве, намаявшись подмастерьем в свирепо-тощем советском хлеборобстве, он ощутил однажды шок от рухнувшей на темя и придавившей мысли: А ПОЧЕМУ?! А почему их сельский луг, к зиме по-рекрутски обстриженный зубами лошадей, коров, истоптанный до черной голизны копытами, уйдя бессильно, замертво под хладные снега – весною сам собой взрывается густейшей, сочной зеленью? Его не пашут и не удобряют, его не засевают и не поливают… а он кишит червями в отличие от мертвой пахоты! Практически не знает поражений от фитопатагенов и болезней! Живет, цветет и КОРМИТ! Задавшись сим вопросом и не подозревал Василий, что эта мысль веками, раз за разом падала из выси в мозги лучших оратаев и начиняла их позывом к пахотному бунту: зачем все хлеборобы, которых тычут мордой в безотвалку, как нагадившую в доме кошку мордой в ее дерьмо – зачем они рвут жилы, пашут и боронят, запахивают в борозды навоз? И ПУХНУТ С ГОЛОДУ В НЕУРОЖАЯХ! И ПОЧЕМУ ЗЕМЛЯ ТОЩАЕТ?
А если… пристегнуть самородящую систему луга к зернопроизводству, скрестить одно с другим? Не пахать, не удобрять и не травить химической отравой себя и тех, кто зарождался в материнских чревах… может не насиловать, не задирать подол Природе-Матушке, к чему зовут Мичурин и прочая орда сельхоз-каганов, А СЛЕДОВАТЬ ЕЕ ПОДСКАЗКЕ?
… После Тимирязевки и аспирантуры его распределили в Среднее Поволжье, в агро-машинный НИИ, обязанный выдавать аграриям сравнительные результаты испытаний новой техники и вырабатывать рекомендации: как, чем пахать и сеять, какая химия в борьбе с вредителями эффективней (ядовитей!).
Ушибленный своей идеей (пепел сгинувшего в ЧК отца и пепел славянского голодомора стучал в его сердце) Василий в первую же весну отправился искать участок для воплощения ее. И на опушке леса набрел на заброшенный огрызок пашни гектаров в пять, который напрочь и свирепо оккупировал Его Неистребимое Препохабие СОРНЯК. Все в этом мире уже было: был столь же упоительный, заброшенный клочок земли у Никиты Прохорова, отозвавшийся набатным зовом в голове у сына – все сотворить как у отца.
Он выбрал шмат земли пять шагов на пять. И промотыжил его тяпкой. Нафаршированный остатками черной полусгнившей стерни и рубленым чертополохом клочок панически и встрепано таращился в небо пожнивной щетиной.
Набив холщовый мешок землей, Василий в институте исследовал ее на балльность. Земля, истощенная пашней, была на последнем издыхании – совокупный балл бонитета ее был 20, тогда как балльность многих черноземов была за 70.