За лето Прохоров мотыжил усыновленный клочок пять раз. В итоге многократно прорастающий и подрезаемый сорняк практически иссох. После чего ненастным поздним октябрем Василий вручную засеял подготовленную делянку озимой пшеницей Мироновской и Безостой -1под рыхлый дерн. Засеял редко, разбросом – около двухсот семян на квадратный метр, вместо шестисот,установленных академиками. Засеял, как сказала бы эта зубастая компашка – преступно поздно.
На колхозных пашнях уже вовсю щетинились взошедшие озимые, а Прохоровский отрубенок ушел под снег чернёно-мертвый, без единого росточка – как уходил под зимнюю бель тот выстриженный, вытоптанный деревенский луг в отрочестве. Содравши с шеи директивно-рабское ярмо, Василий с наслаждением и яростью взорвал все тухлые каноны и табу агро-орды: он не пахал, не удобрял, не боронил свой карликовый клин, хотя тот был на издыхании по плодородной балльности. Вдобавок, поздним севом – не позволил озимым прорости до снега. За это у колхозных вожаков, по самым мягким меркам, выдергивали партбилет и наделяли билетом волчьим – без права возвращаться в хлеборобство.
Весной его делянка, набухшая от снежной влаги, хлебнувшая тепла, буйно всплеснулась игольчатым изумрудьем всходов. Колхозные поля с озимой пожелтевшей зеленью, истратив силы на подснежную борьбу за выживание, с бессильною истомой оцепенели в дистрофическом анабиозе. Вдобавок хлесткие ветра и солнце свирепо, быстро высосали влагу из-под пашни и нежный корешковый кустик, еще переводивший дух от стужи, взялись терзать суглинистые челюсти окаменевшей почвы.
У Прохорова – все шиворот на хулиганский выворот. Вольготно угнездясь в просторном лежбище, похожим на пуховую перину из перепревших корешков, стерни и сорняков, она держала влагу – как бульдог залетного ворюгу. Зерно поперло в буйный рост, кустами в 2-3 стебля и в две недели обогнало пахотинцев! Недели через три в подспорье сыпанул с неба дождишко. Для пахоты – как муха для отощалого барбоса. Для Прохоровской бережливой почво-губки – сплошная оросительная благодать.
Колхозно-плужное изуверство над природным естеством сумело выгнать из зерна к июлю всего лишь десять хилых зёрен урожая. У Прохорова на его делянке единый зерновой зародыш, благодарно раскустившись, родил по сорок восемь и по пятьдесят тугих элитных близнецов. То был начально-первый хмельной этап победы!
Он сжал свой урожай серпом и вышелушил зерна из колосьев. Все, что осталось: полову, стебли, листья, он искрошил и разбросал мульчу по ежистой стерне, по млевшей в послеродовой истоме разродившейся делянке, затем промотыжил ее. В лесочке накопал червей и запустил пригоршню шустрых тварей плодиться на участке. Он знал – не расползутся, ибо какому дуралею, даже если он безмозглый, захочется менять насыщенную влагой обитель на изнывавшую в безводье пашню по соседству.
За лето дважды рыхлил клок мотыгой и дал ему уйти под снег пустым, на отдых. Весной засеял клевер. После него – опять зерно. Собрав зерно, оторопел: тяжелая и твердая пшеница тянула в пересчете на гектар, за двадцать центнеров!
Василий жил в двойном, раздирающем его измерении: испытывал плуги и сеялки, писал отчеты и доклады верхнему начальству про благо и необходимость вспашки. Но полыхал в его душе неугасимый жар эксперимента. Он выходил на новые, еще невиданные в средней полосе урожаи: на третий год делянка выдала зерна за тридцать центнеров. Земля, этот дар Божий, который перестали терзать пыткою вспашки, которой возвращали с мульчой практически весь фосфор, кальций и азот, которую рыхлили и пронизывали порами кишевшие в ней черви (их не было ни одного в соседних пашнях!) – эта земля теперь дышала пухлой негой. Она была живой и чистой – без удобрений, пестицидов, гербицидов., без коих вершилось истребление сорняков – лишь многократной культивацией. Земля обретала предназначение свое – КОРМИЛИЦЫ в Божественном триумвирате: земля, вода и воздух, которое дал человеку Высший разум, не подозревая в замысле своем, что этот наглый, беспардонный нахаленок, поднявшийся на двух ногах, начнет со временем курочить, отравлять ЕГО творенья, тщась переделать их в угоду собственной утробы.
Спустя четыре года Василий, сделав повторный анализ почвы, обомлел в блаженстве: за это время ее балльность выросла с 20 до 62! Непостижимым образом она реанимировала собственную урожайность без химии и без навоза, готовая давать за сорок центнеров зерна с гектара.
…Добравшись ночью на велосипеде до кровно близкого, приросшего к душе плацдарма плодородия, Василий лег на теплую, дышащую покоем и негой землю на краю делянки и запустил обе руки в пшеницу. Наследным, вековым рефлексом он в этот миг копировал своих прапредков, от пращуров и до отца: все они любили припадать к своей, утаенной от хищной власти делянке и слушать, как растет кормящий человека, обласканный им злак. Василий сжал в ладонях стебли пшеницы. Ощутил в коже ответный ток зрелой роженицы. Над головой сиял молодой серп луны, там и сям прожигали бездонную высь звезды. Стекала с этой выси в память бессмертность строк: