– Расстрелять меня? Прос…ли наш первый удар! Теперь сюда явились виноватых искать? Забыли, что я предлагал 15 мая? Упреждающим ударом атаковать немецкие войска, пока они были в стадии развертывания! Детально, поэтапно, подробно предлагал! Вот этот вот очкастый вас за фалды держал, верещал от страха, а вы поддались! Пробздели тогда, не послушались – теперь не х…сопли распускать!
– Ты как с нами разговариваешь!? – визгливо, содрогаясь, стоял на носках Берия, тряс кулаками.
– Вон отсюда, гнида! – выцедил Жуков, готовясь вызвать охрану и вышвырнуть вот этого скунса в очках. И чуя сметающую, готовую пойти вразнос правоту командарма, развернулся и вышел молча вождь, волоча за собой визгливую, очкастую тень свою, которая всю дорогу до Кремля верещала о немедленном аресте Жукова и Тимошенко.
И лишь в кабинете дал себе волю Сталин, позволил выплеснуться бешеному гневу:
– Закрой рот, хорек! Арестовать их?! Воевать с Германией, оборонять Россию ты, что ли, будешь своей толстой жопой?! Пошел вон, без тебя тошно!
Не за годы – за недели, мучительного, рвущего душу отступления становился генерал Жуков истинным полководцем, постигая полынно-горькую науку битого, за которого всегда давали на Руси двух небитых.
Именно эта наука, инстинкт «битого» стал подсказывать ему зимой 41-го, что Москву не удержать. После того, как он опять уступил Сталину, шарахнул по немцам шестнадцатого ноября контрударом всего Западного фронта – тупым, неподготовленным заранее, обреченным на провал, против которого восставал всеми силами. Как предвидел, так и получилось: распылил и истратил много сил практически зазря, оставив перед немцами сопленосую рать курсантов НКВД и ополченцев – необученную войне, пачками умирающую бедную «говядину».
После чего змеёй сосущая опасность стала наваливаться и заявлять о себе не по дням, а по часам. 21 ноября немцы заняли Узловую и Сталиногорск. 23-го – Клин. 26-го перерезали силами третьей танковой дивизии железную дорогу и шоссе «Тула – Москва». 29-го перекрыли канал Москва – Волга в районе Яхромы.
Обросшая сталью армада вермахта, вбирая и выпуская когти артобстрелов и авианалетов, расслаблено передыхала перед прыжком на столицу. Позолоченные купола её вливались золотом через бинокль в самое сердце Фон Бока и Гудериана. Меж ними и Кремлем осталась, пожалуй, одна из самых надежных оборонных сил – молитва святой Матроны Московской.
И вдруг в сгустившуюся неизбежность предстоящей сдачи столицы воткнулись два непредвиденных рычага. И переломили наступление на Москву. Шарахнуло по немецкой армаде небывалым за последние полстолетия сорокоградусным морозом. К нему присоединилась нежданная дивизия сибиряков, сохранивших в сердцах благой жар Столыпинской реформы.
Прибытие одного полка врезалось в память и преследовало Жукова до самой смерти. Он встретил эшелон с сибиряками и зашагал вдоль строя, жадно, с вожделением вглядываясь в красные, задубевшие от мороза лица, с тихим восторгом оценивая добротные полушубки, автоматы ППШ и валенки. Так шел, пока не наткнулся на чей-то неломкий взгляд. Колол им генерала крепыш, лет сорока, не отводя сталистого, недоброго взора.
– Как доехали, боец? – остановился напротив Жуков… Не мог отчего-то пройти мимо.
– Как положено доехали, гражданин генерал, – не сразу ответил сибиряк.
– Почему «гражданин»? Зек, что ли?
– Никак нет, гражданин генерал.
– Кто таков?
– Боец Свинякин. Из недобитых вами.
– Ты чего мелишь? Откуда родом? – спросил Жуков, чуя как кроется мурашками спина и цепенеют скулы: затаив дыхание, слушал строй дикий их диалог.
– Тамбовские мы. Из подкулачников. Отца с матерью вы расстреляли, гражданин генерал, когда восстание было, а нас с теткой в Сибирь отправили в восемнадцатом.
– Значит, было за что, – с усилием отодрал взгляд Жуков от багрового лица, пошел вдоль строя.
– Само собой, за дело, гражданин генерал. Без дела вы своих, русских не расстреливали, – догнал его накаленный голос.
– Полковник! Этого говоруна ко мне после боя, – велел Жуков сквозь зубы командиру полка. – Языком работать мастак. Посмотрим, как воюет.
Не удалось им встретиться после боя. Подбил боец Свинякин гранатой перед собою танк из окопа. И тот, крутясь над ним на одной гусенице, засыпал, похоронил бойца заживо. Добил-таки немец недобитого Жуковым в тамбовском восстании. Чем и вогнал в сердце генерала занозу на всю оставшуюся жизнь. Хотя и приходилось полководцу потом бросать на смерть тысячи жизней, а вот запомнилась и пекла память та, одна, посмертно одаренная Жуковым орденом Красной Звезды.