Будто некая незримая сочувственная сила, нависшая над столицей, тогда необъяснимо сцементировала оборону, вздыбилась и противопоставила себя враждебному напору псов-фашистов. Столь же необъяснимо было обмундирование наступающих: шинельки «на рыбьем меху», перчаточки, да бздюшные шарфики заполучила прущая вглубь хладной Гардарики армада – в разгар зимы.
Просчет немецкого Генштаба!? Черта с два. Генералитет фюрера уже многократно являл свою стратегическую состоятельность, осуществив заглот в утробу вермахта пол европейской России – за полгода.
Еще большую сумятицу в сознание Жукова внес допрос пленного оберштурмбанфюррера. Его спросили: чем объяснить столь легкомысленную экипировку немецких войск? И скелетно усохший на морозах офицер, дергая щетинистой кожей обмороженной щеки, ерзая по бабьему платку на груди обрубком беспалой, черной кисти, выцедил безнадежно и отстраненно (все равно ведь не поверите в эту дурь).
– Фюрер на запрос Гудериана о теплом обмундировании, сказал: «Мороз – это мое дело, погода – не ваша забота. Она будет такой, какая нам нужна».
Но все это померкло и забылось весной, перед исступленной неизвестностью: куда нацелит бесноватый фюрер главный свой удар весной 42-го? И разум Жукова, будто засеянный прозорливостью свыше, озарился абсолютной уверенностью: на Кавказ! Именно туда, в оголенное от обороны раздолье степей и перелесков, бесхлопотно ринутся железные армады – за нефтью Грозного, Баку и Майкопа. Там и конец русскому сопротивлению, лишенному московских резервов и кавказского бензина.
И тотчас именно об этом направлении сначала неуверенно, затем во весь голос затрезвонила Сталину разведка. Но тот, в который уж раз, закостенел в упорстве: резервы из Подмосковья он на Кавказ не перебросит, не оголит столицу. Слишком свежо кровоточил в нем недавно пережитый страх за едва не павшую Москву. Итогом коего стал свирепо и кроваво – потаенно вырытый в Куйбышеве бункер, куда нацелился, было, нырять Сталин со всем правительством.
Жуков просил, настаивал, рычал в негодовании, требуя обезопасить и защитить Кавказ московскими резервами. Не вышло. Через три месяца, взяв Севастополь и намотав на гусеницы ошметки рахитичного сопротивления в Предкавказьи, Гудериан стоял на Тереке – перед нефтеносными линзами Кавказа. А три гестапо – абверовских спирохеты: Осман – губе, Ланге и Реккерт, имея в подручных жидо-чеченского мозговика Исраилова, уже намертво склеивали чеченцов, ингушей, балкарцев в единую Пятую колонну со своей НСПКБ (Национал-Социалистическая Партия Кавказских Братьев), реализуя тем самым трехсотлетнюю мечту Турции и Шамиля. Они не подозревали, что горцам уже приготовлена директива за подписью Гиммлера и Розенберга о стерилизации взятого Кавказа от чечено-ингушских абреков – как ненадежных и неспособных покорно встроиться в концлагерную схему кавказского протектората.
Все было сцементировано Листом, Клейстом и Руофом в тот вечер, перед завтрашним рывком через Терек – к Грозному и Баку. Все было просчитано: от восстания Пятой колонны в горах, которую бездарно профукали замы Берии на Кавказе Кобулов и Меркулов – до собранного уже, но пока притопленого понтонного моста через Терек, готового принять бронетехнику, рвущуюся к Грозному. Ставка на победу была как никогда велика, ибо Гитлер, сидевший на синтетическом, паршивом бензине из рурского угля, сказал: «Если я не возьму нефть Грозного и Баку, я вынужден буду заканчивать войну».
И Жуков сознавая грядущую, почти неизбежную потерю Кавказа и европейской части страны до Урала, все чаще думал уже о второй фазе войны – за Уралом.
Но именно в эту ночь опять сработало Нечто или Некто, неведомое и непостижимое – как под Москвой в 41-м. Оно сделало свой гениальный, изящный ход в противоборстве тевтонов и славян. Ход, не влезавший ни в одну военную доктрину, ход – выверт сколь издевательски скабрезный, столь и блестящий по эффективности.
Все было готово к завтрашнему восстанию на последнем обильном ужине в горных Гехах – в сакле у повстанца Атаева. Там восседал полковник гестапо, дагестанец Осман-Губе, глава НСПКБ Исраилов, его наставник мулла Джавотхан Муртазалиев – старая антисоветская гюрза, у которой выбили еще не все зубы.