ГЛАВА 23
Лето перед пятым курсом распахивало свои зелено-знойные двери.
Сдав последний экзамен, новоиспеченный пятикурсник спортфаковец шел к факультетской доске объявлений. Декан Шеглов любил подбрасывать сюрпризы своим руконогим охламонам, загодя нарабатывая для факультета летнюю программу.
Доска объявлений азартно зазывала: в геологическую экспедицию на Тянь-Шань (нужны рабочие, подсобники с КПД в одну лошадиную силу); в турпоход по Закавказью со спуском на плотах и собственной заднице по горным рекам и камням; в стройотряд Самарской области и т. д.
Само собой, все эти зазывы адресованы были к среднестатистической спортивной шалупони факультета, барахтавшейся в промежутке между третьим и первым разрядами по спорту. Но никак не касались спецгруппы Аверьяна, давно работавшей на Российских и Союзных соревнованиях в ранге мастеров. Бандурин укатил на сборы в Мариуполь перед чемпионатом страны по штанге. Гучигова прибрала в летний спортлагерь областная сборная «Динамо» по вольной борьбе.
Витек Большов и вовсе парил в спортивном поднебесье: готовился к олимпиаде в сборной Союза по прыжкам в высоту, вместе с Брумелем и Шавлакадзе: он-таки одолел заветные 2.07., используя психологический трамплин Чукалина.
Евгена уламывал тренер Омельченко, перемежая свирепый напор с плачем Ярославны: надвигался решающий для Омельченко чемпионат Союза по акробатке. Но Чукалин, один из самых перспективных мастеров Кавказа, уперся рогом и ехать туда не хотел, вогнав в остолбенение, как самого Омельченко, так и областной спорткомитет. Оттуда таранно и ежедневно прессовали бедного Гену, чей порожденец и фанфарная надежда номер один республиканской сборной Чукалин, вдруг обернулся упертым козлом на узкой жердочке.
– Да пойми ты, дурья голова: у тебя все на мази! С твоей программой обеспечено первое место в тройке призеров. А это – сборная Союза и значит, ты автоматом залетаешь в чемпионат Европы через полгода! – накаленной, жалобной яростью доставал Евгена сложенный, казалось, из одних шарниров Омельченко, свирепо отбрасывая с глаз белесый чубчик.
– Я это понимаю – непробиваемым, любезным истуканом с острова Пасхи, неподъемной скифской бабой сидел перед тренером Чукалин.
– Он понимает… Ни черта ты не понимаешь! Е-вро-па! Только там можно схватить «заслуженного»!
Зазывно и близко, до сердечного спазма маячил перед Геной Омельченко золотой манок, вершина его карьеры: стать тренером чемпиона Европы, заслуженного мастера спорта и лет семь мотаться с ним по чемпионатам. Это высший пилотаж, итоговый пик любого тренера переферийщика, а если станет чемпионом Мира – на осмысливание этого не хватало нервов. И все так реально с этим упертым мудозвоном… с его толчковой, бешеной силой ног, резкостью реакций и непостижимо – обезьяньей координацией в воздушных пируэтах.
– А зачем мне «заслуженный»? – угрюмо и непонимающе вопрошал Чукалин.
– Что значит зачем?– фальцетным сипом взрывался тренер. Отказывалось понимать Чукалина вконец остервенелое тренерское естество Геннадия.
– Мы что, зря с тобой четыре года уродовались, четыре лонжи стерли, три ультра-си в связки затолкали, бочки пота пролили? Это все зря, все псу под хвост?
– Геннадий Иванович, убейте, не могу, у меня через неделю Гремин в премьерной опере и два спектакля.
– Какая… к чертовой матери опера?! – плачуще рычал, стонал Омельченко. – У кого из нас поехала крыша? Да что ж ты сравниваешь член ослиный с дамским пальчиком? Ты поймешь, наконец, когда-нибудь: заслуженный мастер спорта и твой занюханый Гремин в опере – идиотизм их даже сравнивать!
– Женька, ты меня режешь без ножа, бандитски убиваешь! Совесть у тебя, садиста, есть?
Совесть у Евгена была. Тренер с его нормальной амбицией и долгожданной, выстраданной целью был кристально прозрачен и понятен. Его было жаль. Но здесь столкнулись лбами три железных обстоятельства: надежда тренера – с одной стороны и премьера оперы – с другой. К последней примыкала не менее железная нужда в деньгах. Все более неприемлемым грузом наваливались ночные разгрузки вагонов – заработки. Они ломали как оперу, так и вечерний спорт, а самое главное – ночные занятия на фортепиано.
Именно потому Евген выбрал совпадающий по срокам с чемпионатом зазыв в Куйбышевский стройотряд: заработка вкупе со стипендией должно было хватить на весь последний дипломный год – без ночных вагонных разгрузок. От родительских денег Евген отказался с первого курса: зарплаты отца хватало с натягом от получки до получки, мать ходила в одном пальто пятую зиму. У младшей сестренки Вальки не было зимних сапожек. Отец давно забыл, что такое новый костюм.