– Совесть у меня есть, Геннадий Иванович, – сумрачно и покаянно отозвался, наконец Чукалин, – сознаю всю глубину моей подлянки. Но не могу организовывать еще большую подлянку шестнадцати солистам и сорока хористам. Мы год работали над оперой. С нами будет впервые задействован симфонический оркестр филармонии, у меня нет дублера такого же уровня. И петь на премьере моего «занюханного Гремина» больше некому.
Омельченко смотрел на Евгена глазами больного ОРЗ лося. Он сделал еще одну, отчаянную попытку: пошел с этой дикой ситуацией к декану. Тот, сделав несколько звонков, вызвал Чукалина.
– Ты понимаешь, что ломаешь тренера Омельченко через колено? – не глянув на Чукалина, вертел перед собою карандаш Щеглов.
– Я бы употребил, Евгений Максимович, не столь драматичное выражение. Я просто сдвинул апогей его карьеры всего на год.
– То есть?
– За мной настырно прет второкурсник Глобов. Даровитый, упертый пацан со спортшколой за плечами. Через год, он сделает все, что делаю я. И выиграет Союз, а потом может и Европу.
– Ты действительно не можешь ехать на сборы? Или… не хочешь? – Щеглов, наконец, поднял глаза, обозревая супермена, на коем схлестнулись интересы знаменитого на весь Кавказ Грозненского оперного театра и не менее известного поставщика мастеров на чемпионаты Омельченко. Которому жутко не повезло с самым перспективным кадром.
– Поставьте себя на мое место Евгений Максимович. Выезд на сборы и три премьерных спектакля наложились один на другой. Надо выбирать. Меня неким заменить в коллективе, который работал над оперой год.
– Ну-ка сядь, – ткнул пальцем в кресло декан. Переспросил. – Так ты не можешь или не хочешь?
– Я уже объяснял…
– Не ври мне, мерзавец, – сумрачно вломился в тираду декан. – Терпеть ненавижу, когда мне врут, даже супермены. Я этого не заслужил.
– О чем вы?
– Тебя ведь можно заменить на премьере: я переговорил с вашим Соколовым. И он вымучил из себя признание, что есть еще бас, Стадниченко. И если уж такая в тебе нужда…
– У Омельченко тоже есть Глобов, – вспухли желваки на скулах Евгена, – тогда в чем проблема? Шлите на Союз этого пацана, а у нас споет Стадниченко.
– А ты ведь просто не хочешь ехать, – озадаченно открыл для себя истину декан, – яэто нюхом чую. В чем дело, Евген? По Союзу не наберется и пятерки акробатов, одолевших двойное сальто согнувшись. Ты же работаешь ультраси: первое, прогнувшись, второе согнувшись. Такое одолели только в цирках мирового класса. И то с трамплина. У тебя бешеный потенциал. Тебе же по силам и двойное прогнувшись! А это будет супер-ультра-си. Еще годик потогонки и…
– Да делаем мы его, Евгений Максимович, – досадливо усмехнулся Евген – раз пять крутили.
– Что? Двойное прогнувшись?
– Ну.
– Та-ак. Карбонарии хреновы. А чего молчит Омельченко?! У меня под носом вылупилось супер ультра си, а декан ни в зуб ногой про это.
– Я попросил не говорить.
– Не понимаю. Ты что, в самом деле хочешь похерить свою спортивную карьеру? Чемпионаты Европы, Мира, весь мир под крылом самолета, газеты, банкеты, машина, квартира, цветы слава, а потом тренерство в сборной или цирк. Можешь уйти с такой акробатикой в любой цирк. Ты, часом, не мазохист, Чукалин?
Щеглов с острейшим любопытством буравил глазами эту неподатливую, виртуозно состряпанную природой и Аверьяном особь. В которой колобродили не расшифрованные рефлексы.
– Тут есть изнанка – наконец отозвался Чукалин – ежедневные пять часов тренировок, страх перед падением, наползающий возраст. А главное – статус шестеренки, которую вставили пожизненно вертеться в заведенной спортмашине.
– А ты как хотел, без изнанки?– Вкрадчиво и хищно ощерился трудоголик Щеглов – на шармачка ведь ничто не дается, ты думаешь в консерватории, потом в опере нет изнанки? Одни овации с цветуёчками? Заблуждаешься парень. Там разблюдовка похлеще и поподлее чем наша: постоянный страх потерять голос, не пять, а десять часов каторжной работы, спектакли и гастроли. А на гарнирчик – склоки, сплетни, самодур режиссер с бодуна или с левой ноги… Наступающие на пятки дублеры из второго состава!
– А вам это откуда знать? – удивился Евген.
– Племяш в Киевской опере спивет. Наслушался, когда он из своего оперного гадюшника отпотеть ко мне в гости приезжает.
– Вы сами ответили, почему не стоит рваться в заслуженные: ни в спорт, ни в оперу.
– Тогда какого рожна тебе надо, куда ваше сиятельство желает воспарить, в какие рая без изнанок? – подрагивал в брезгливом отторжении декан, давно уже усвоивший сермяжную истину бытия, про рыбку из пруда, которую х…вытащишь из пруда. А кто намерен сделать это – либо легковесный придурок, либо хитромудрый прохиндей паразитарного замеса.