Все ноты протеста, ультиматумы, запросы советского сектора Жуков приказал размножить и запустить в европейскую прессу.
Спустя сутки Европа узнала с долгожданным вожделением о советском тайфуне, налетевшем на Нюрнберг. Ей стало ясно: из российских лесов вломился в Германию с особым полномочием медведь, пропитанный дымами русских пожарищ. В нем клокотали слезы и горе славянских миллионов и фарисействовать с ним или фиглярствовать, подъезжая на юридической козе, когда советские войска стоят в Берлине – себе дороже.
Его, этого медведя, неторопливого увальня, нигде и никогда не любила вся бездушная рать из евро-банковских хорьков и биржевых скунсов, всегда трупоедно обжиравшаяся на войнах и на чужой крови. Они ненавидели всей расчетливой душонкой валютных шакалов его толстый медвежий зад, распялившийся на полмира, его манеру с удобством дрыхнуть зимой, его подслеповатую морду, с аппетитным чавканьем обсасывающую на своих владениях овсы, малинники и молодую ржицу. Ненавидели и остервенело наскакивали. Выбирая момент, кусали, царапались и прыскали вонью из под хвостов на роскошный медвежий мех.
И добивались – таки своего: доведенный до точки, поднимался во весь рост, ощеривался медведь и, испустив утробный рык, полосовал сабельными когтями направо, и налево, рвал клыками и расплющивал хитро – ехидные тельца обнаглевших, выпуская из них кишки и густопсовую, местечковую вонь.
Прибывший в Нюрнберг Жуков испускал эманацию разъяренного медведя. И Нюрнбергский трибунал ужалено рванул к финалу, где кучерами на облучке восседали Никитченко и Руденко.
Параллельно с Нюрнбергским процессом распалено заполыхали суды в Австрии, Чехословакии, Польше, Франции, Норвегии, Бельгии – по всему миру, послав подальше свою подлую банкирщину. Европа судила не только генералов, но и главарей монополий, финансистов, дипломатов, врачей– изуверов. Более ста тысяч немецких преступников закончили жизнь на электрическом стуле, в петле и тюрьмах.
Вольфрама Сиверса все-таки приговорили к повешению, несмотря на бешеное сопротивление англо-саксонской судейской челяди и робкого протеста французов.
К виселице в камере его сопровождал профессор Гильшер. Вначале он сконструировал для мира концлагеря, как макет будущего устройства бытия, где все народы будут оторваны от корней своих и превращены в удобрение для будущего высшего существа, равного богам. Теперь он вел к вульгарной, намыленной веревке свою бледную тень, исполнителя этой конструкции. которого не удалось увести от такой похабной и скучной концовки. Сиверс был генеральным директором Аненербе, сосавшего из Рейха четверть годового бюджета. Тогда кто же был Гильшер, вынувший из своего кармана для Дахау Сиверса, и затем пытавшийся в Нюрнберге спрятать его в тот же карман!?
Это и хотел знать Жуков, у которого этот Гильшер застрял не только в печенках, но и во всех ливерных частях маршальского организма. И потому тюрьма в день казни, куда профессор сопровождал Сиверса, была оцеплена тройным кольцом советской агентуры с самого утра. После казни надлежало изъять Гильшера из тюрьмы и поставить перед маршалом.
Спустя два часа Жукову доложили: в камере Гильшер стоял рядом с Сиверсом. Они шептали молитву и совершали какой-то обряд. Ни слов молитвы записанных на магнитофон, ни самого обряда не удалось идентифицировать: они были абсолютно не знакомы христианам, буддиста, католикам, протестантам, мусульманам.
Закончив обряд, Сиверс с улыбкой надел петлю на свою шею и спрыгнул с подставки.
Гильшер, придержав дергающиеся ноги подопечного, повернулся к зарешеченному окну и с силой, странно кривляясь, то ли спел, то ли выкрикнул опять таки неизвестный текст. Потом его перевели специалисты по санскриту:
«Посвященный не нарушил запрета: единый Бог не запрещает единоборства братьев!»
После чего Гильшер вышел.
– Через… три минуты…мы его…потеряли, – докладывающий маршалу командир разведбатальона, умница, гений военной разведки, полковник Косенко, изнемогая, тащил из себя последнюю фразу, как тащат мокрую, со сбившейся портянкой ногу из тесного сапога.
– Что значит «потеряли»?! – Жуков поднимался с кресла. Льдисто– голубые глаза его накалялись синим, грозовым огнем.