– Он прошел решетку, вторую, завернул за угол коридора и исчез.
– Полковник Косенко! Вы сами понимаете, что мелете? – Уже не сдерживая себя, рявкнул Жуков. – Как можно исчезнуть в коридоре, где стоят часовые, охрана?! Сколько вы задействовали боевых единиц внутри тюрьмы?
– Восемнадцать офицеров, товарищ маршал.
– И что?!
– Я опросил всех. Трое вели Гильшера из камеры смерти, шли следом. Они завернули за угол вслед за ним через две секунды. Но его там не было. За углом в коридоре дежурили шестеро. Но…
– Что «но»?!
– Никто из шестерых не видел, чтобы Гильшер появился из-за угла. Я опросил всех. Мы обыскали всю тюрьму, каждый ее закоулок. Профессор исчез.
– Вашу м-м-мать!... – Давно уже никто, из знавших маршала персонала, не видел его в такой ярости. – Засранцы! Титикака вонючая разлилась вместо операции, черт вас возьми! Косенко, как сам оцениваешь ситуацию? – спросил Жуков немного погодя, уняв с превеликим трудом взбухший в нем квашнею и закупоривший горло жгучий гнев.
– Есть все основания полагать: гипноз, товарищ маршал. Все шестеро попали под сильнейшее гипнотическое воздействие профессора.
– Гипноз? Какой к х…гипноз?! Коридорный тупик, заперты все двери! Стоят шестеро мордоворотов, скорохватов мирового класса. Эта ученая спирохета завернула за угол и влипла в тупик с шестерыми. Куда он мог деться, даже со своим сраным гипнозом?! Испарился? Всосался в стену?!
– У меня…нет вариантов ответа, товарищ маршал.
– У него не может быть вариантов, товарищ Жуков, – сказал Сталин за спиной Куценко. У Жукова зашевелились волосы на голове, ибо человек, с объемистым портфелем, стоящий у распахнутой входной двери и имевший абсолютный голос Сталина, им не был.
Вошедший, неторопливо, шаркающей походкой шел к маршальскому столу. Он приближался. И Жукову, вместе с развернувшимся полковником, стало ясно, что это Гильшер. Куценко видел его в тюрьме три часа назад. А маршал просто знал – это он.
– У него не могло быть вариантов, Георгий Константинович – все тем же сталинским голосом продолжил Гильшер – потому что мальчика втянули в наши взрослые игры. В которых он ни черта не смыслит.
– Как вы…как ты сюда попал?! – выхрипнул известково побелевший Виктор Куценко, поскольку никогда еще тридцатилетний Виктор – победитель, супермен, стократно проскакивавший в аду войны через безвыходные, предсмертные ситуации, научившийся нюхом предугадывать их и выламываться оттуда живым – впервые он не знал, как вести себя, и что делать в этой липкой чертовщине.
– Через дверь Витёк, на этот раз через дверь – кряхтя и поправляя складки на брюках, ответил профессор. Опустился в кресло, пристроил портфель между ног.
Освободившись от сталинского голоса, стал он потрепанной, хотя и при крупных мясах, штафиркой кафедрального замеса – с ехидной, менторской манерой общаться.
– Вас еще не научили кланяться и здороваться с маршалом, когда входишь? – спросил Куценко, едва ворочая отяжелевшей челюстью, мучительно подрагивая всем телом. Ибо все нарастала, перла от профессора тугая, сквозняково-ледяная сила, выдавливая полковника из кабинета в приемную.
– Ля а буду ма та буду на, уа ля антум абидуна ма а буду!
(Я не стану поклоняться тому, чему вы будете поклоняться, и вы не поклоняетесь тому, чему я поклоняюсь– араб.) – чуть дернул щекой, протяжно и брезгливо выцедил профессор.
Автоматически высветился смысл сказанного профессором в сознании Жукова. Он не удивился вдруг прорезавшемуся в нем полиглотству. Он все еще молчал, втянутый в водоворот событийной воронки, будучи не в состоянии дать ей оценку.
– Что он тут болтает? – никак не мог выдраться Куценко из бешено-увертливой, не поддающейся расшифровке ситуации.
– Иди, Витек, иди…ты нам мешаешь, – кисло сморщился профессор. И, обозрев все еще стоящего полковника, внезапно заорал голосом урки на бандитской хазе:
– Что ты здесь ошиваешься?! Нет, вы– таки гляньте на него, этот потс никак не поймет, что сунул нос не в свое дело! Он что ли хочет пенделя?
И орденоносец, Герой Советского Союза, разведчик почувствовал, как нечто жестко-упругое пнуло его в зад, выпихивая к двери. Куда он и пошел, растворяя остатки воли в нахлынувшем рое черненой мошкары, которая все плотнее залепляла уши, глаза, рот, не давая дышать.
Он вышел в приемную и сел на стул, прислонившись затылком к стене. За массивным столом влипли в кресла с каменными лицами помощник Жукова и бессменный ординарец Томин. Пустой, оловянно-тусклый взгляд Томина, скользнув по Куценко, вновь уткнулся в бумаги на столе. И больше не поднимался, магнитно притянутый росыпью буквенных закорючек.