– Не давите кнопку, маршал. Здесь, в этом здании,только что отключили электричество. Приношу свои извинения за нарушение кодекса Посредника: меня выбили из колеи потери Гиммлера и Сиверса, – деловитый, сухо-учтивый профессор сидел перед Жуковым.
– Не умеете проигрывать, господа наци! – Дернул щекой, хриплым клекотом вытолкнул ярость из себя маршал – привыкли, суки, галопом по Европам!?…Теперь хлебайте то, что заварили!
– Всьё вперьеди, – меланхолично уронил русскую фразу с сильным немецким акцентом неузнаваемо увядший Гильшер. – Еще не вечер. К делу?
– Давно пора!
– Пролистайте вот это, – вынул Гильшер из портфеля и положил перед Жуковым толстую книгу сброшюрованных листов. Их было около тысячи.
– Что здесь?
– Вы отдавали для перевода тексты на санскрите, найденные на убитом в Рейхсканцелярии тибетце. Вам их перевели на английский.
– Почему это оказалось у вас?
– Мы зря тратим время, Георгий Константинович. Здесь шумерские поэмы «Энлиль и мироздание», «Сказание о Гильгамеше», «Атрахасиз», «Миф о Зу».
– Для прочтения этого нужен месяц.
– Не надо читать. Я сказал: пролистайте.
– Я не читаю по английски, – выцедил, сдерживая себя Жуков.
– Что ви говорите? А ми думали, что в красной академии из вас делают полиглотов! – В который раз не удержался и ужалил уркой из Одессы Ядир.
– Там делают осиновые колья для вас, – сказал по-английски, не владеющий английским Жуков, вколачивая в вожака павианов отточенные, тяжкие комья чьих-то верховных слов.
– Вам виднее, Архонт, – съежился, обвис в кресле Посредник, – листайте маршал, я умоляю вас, листайте.
ГЛАВА 26
Энки, сидящий в кресле, опутанный системой датчиков и проводов, в великом изумлении остановил бег веков, увидев и узнав себя среди толпы. Толпа бурлила в городе Фивы, у храма. Обсерватории в Стоунхендже, Мачу-Пикчу, Аркаиме всего лишь полнолуние назад отметили синхронно истечение четвертого Сара на земле: со времени Потопа минуло восемь тысяч шестьсот сорок лет, в течении которых правил клан Энлиля: он сам с сыновьями и дочерью. Теперь воссел на трон правителя материков клан Энки. И Египет стал разрастаться могуществом.
…Палило, прожигало солнце. Там и сям, с храпом и подвизгом, орали запаленные ослы, роняя на булыжник мостовой горячую табачность кругляшей. Мохнато-согнутые листья финиковой пальмы набросили на землю дырявую кисейность тени. В ней, прислонившись спинами к ограде, уже давно, монументально восседали двое, в замурзаных балдахонах, как у Энки. Время от времени они подхватывали с земли катышки осклизло-спелых ягод, шмякающихся из под кроны. Нападало уже несколько горстей.
Энки приблизился, вступил в тень пальмы. Два нищих напряглись: здесь, в затененном, занятом мирке, не нужен был лишний рот.
Энки нагнулся, собрал горсть фиников и, предупреждая порыв враждебности от аборигенов, протянул их: это ваше. Сам сел и прислонился к жгучей шершавости стенного камня. Закрыл глаза. Почувствовал: он, отключивший свой желудок от дармового потребления, стал не опасен, как пожиратель пальмовой халявы. Поерзал, пристраиваясь поудобней. Обмяк, закрыл глаза. И стал отбывать из плоти, воспаряя духом, в зной. Поднялся над оградой. Перетекая над дворцом, всочился внутрь, и оказался в тронном зале.
Там, опустив глаза, катая желваки по скулам в укрощенном гневе, сидел на кресле юный Аменхотеп 1V: стоял пред троном в хлопчато-белом хитоне, бритый наголо, морщинистый служитель храма Амона и изрекал слова. Их приглушенный, настырно-монотонный скрип впивался в юные мозги фараона верблюжьими колючками: не так относится Правитель к священному Амону-храму, не столь почтителен к жреческой касте, как его отец, как требует свод правил фараона, не соблюдает полностью обрядов почитания мертвых, не знает все молитвы, заклинания, не чтит Анубиса…
«Когда оса зудит и вьется над ухом, и не улетает, что делает Правитель?» – прохладным, плотным сквозняком прошелестел в мозгу у фараона неведомо чей голос. Правитель дернулся и огляделся – никого. Спросил в сильнейшей панике:
– Ты кто?!
– Мой фараон не узнает служителя Анубиса? – прискорбно озаботился жрец.
«Узнаешь позже обо мне, когда ответишь на вопросы. Я повторяю про осу: что сделает Правитель с этой мелкой и настырной дрянью, снующей нагло у лица?»
– Я бью ее раскрытым веером.
– Кого вы бьете веером, Властитель? – Остолбенел и вытер пот с лица жрец.
«Чем отличается вот этот, зудящий пред тобою, от такой осы?»