Известково белеющий на глазах Бугров, пятясь задом, кивал головой безмолвным китайским болванчиком. Наткнулся спиной на свой ГАЗон. Скакнул на переднее сиденье.
Кутасов, купаясь в разжиженном страхе Бугрова как воробей в луже, достал, зацепил директора крючком вопроса:
– В чем дело?! Не слышу ответа!
– Так точно, товарищ Кутасов! – натужным шипом вылезло из директора. – К среде не останется у товарища Тихоненко ни одной претензии.
Тихоненко, досадливо морщась, слушал: директора показательно и публично макали мордой в грязь, размазывали по стенке.. Смотреть на размазанного было тоскливо и пакостно.
– Ну-ну. Посмотрим, – брезгливо выцедил обкомовец. – Слышь, Бугров, по пути заверни к дому духоборов – тех, кого прирезали … или задрали два дня назад. Там крутятся областные сыскари и районный прокурор Беляков. Передай ему, чтобы дождался меня, не уезжал. Хочу сам все осмотреть
– Будет сделано, товарищ Кутасов, – затравленно, искательно пожирал глазами Хозяина и палача своего Бугров.
Кутасов брезгливо махнул рукой. За взревевшей машиной вспух белесый шлейф пыли. В голове Кутасова снова всплыл и обессочено завис звонок недельной давности к нему в кабинет:
– Кутасов, у вас через пару дней может дать дуба пара отщепенцев – антисоветчиков: духобор из Буяна с его шмарой – черносотенкой. Так ты особо не суетись. И суетливых из прокуратуры придержи, если такие обнаружатся. Обычное дело, нападение зверя. У вас там, говорят, медведей до черта развелось.. Понял?
Кутасов схватывал и понимал такие звонки слету и бесповоротно, поскольку они, во-первых были нечастыми, а, во-вторых, ему и в голову не приходила идиотическая попытка не исполнить сказанное.
ГЛАВА 31
Витте шел к государю. Внутри ворочался, опасливо поскуливал страх, угнездившийся в нем с утра. Еще на постельной подушке разум, едва отпочковавшись от химеры сна, припомнил грозную необходимость визита к императору. И Витте вдруг ужаснулся – впервые ужаснулся той глубине пропасти меж ним и Романовыми. Он, Витте, волею Ротшильдов и рока, заброшенный в премьерское кресло, был одной из тысяч сановных дворняжек, вертевшихся на служебной привязи подле тысячелетнего трона.
Его шерсть, клычки, коготки, его дрессированный сановный брех – все это служило трону и наследственно восседавшему на нем. Этот, восседавший, был вправе бросить мозговую кость со стола. Но мог и пнуть жестко, вышвырнуть за освященные веками стены – на прозябание.
И вот сегодня предстояло, вздыбив шерстку, зарычать, залаять, принуждая монарха к исполнению дворняжьих, тайных замыслов.
Витте отворил массивного дуба резную дверь. Вошел в теплое, ароматически обьявшее пространство кабинета. Увидел сутуловатую спину царя, стоящего лицом к окну. Ну, с Богом… или с Бафометом.
«Не рассусоливать, Витте, с ним! Не размазывать дерьмо по тарелке!» – возник в голове фальцетно-властный наказ Ротшильда.
– Здравствуйте государь, – взломал тишину Витте. – То, что произошло на площади, может стать началом конца.
– Конца чего? – помедлив, тускло и глухо отозвался царь. Не обернулся.
– Династии и империи. – Стал наращивать упругий напор Витте. И ошеломленно осекся: царь развернувшись, вздыбил усы. Под ними образовался белозубый провал разинутого рта, из коего плеснул неслыханной доселе злой, пронзительный речитатив:
– Черный во-о-о-рон! Черный во-о-орон! Что ж ты вье-о-шься надо мной!
Премьеру стало дурно: что сие… отставка?! Тычок под зад песенным коленом!
– Вам нужна моя отставка, государь? Я готов, Ваше величество… если она принесет спокойствие империи.
Царь молчал, сверлив все понимающим взглядом, шарил им, как лучом фонаря, в черной дыре обмершей души.
– Я оставляю вас, Ваше величество…наедине с революцией...
И вновь не отозвался император, глядя с брезгливостью сквозь в Витте куда-то в династическую даль. Так что это…конец?! Вот так все примитивно кончится, не начавшись?
Шатнуло премьера, повело. Но устоял. И тяжко развернувшись, как опоенный после скачки конь, пошел Витте в дверь, ожидая хоть малый шорох, хоть междометие вослед. У самого выхода содрогнулся всем телом, задышал: царь наконец-то подал голос.
– Ваше отбытие столь оскорблено-торжественно, будто у вас есть нечто менее скучное. Или наконец – разумное.
– Смею надеяться, я принес разумное предложение, – все глубже дышал, всасывал живительный воздух Витте.