– В чем его суть?
– Теперь, когда сдан порт Артур, Дворцовая площадь залита кровью, а революция неотвратимо вспучивает толщу народа – дальнейшая война с Японией становится для нас самоубийством.
– Так поезжайте и заключите мир с Японией! – вдруг рухнул в западню император. Безвольно и слепо рухнул. Стоял он вяло – раздраженный и обмякший.
«О Господи, как надоело…как гнет к земле тяжесть шапки Мономаха. Когда все это кончится!? И кончится ли вообще?».
Окалиной и шлаком опадал в премьере только что терзавший ужас. Додавливать и дожимать монарха предстояло!
– Мир с Японией потребует жертв, ваше величество. Говорю это с душевной скорбью.
– Каких?
– Территориальных. И не малых.
– Что вы уже посулили японцам над полутрупом империи? Дальний Восток? Сибирь до Урала? – с вялой враждебностью спросил монарх.
– Государь… мне действительно лучше подать в отставку! – вздыбился премьер. – Поменяйте коня на этой, залитой кровью переправе! Я неимоверно устал не от забот и дел – от недоверия к себе. Найдите слугу Отечеству помоложе и податливее, государь. Я с радостью освобожусь от хомута премьерства.
– Древние говорили: уходя – уходи. Заключите мир и мы продолжим эту тему, – застегнутый на все пуговицы царь уронил фразу с династических высот. – Что еще у вас?
Витте протянул папку.
– Здесь Манифест к народу.
– Опять, некая, вашего производства, казуистика…Впрочем авторство этого манускрипта предстоит уточнять Столыпину: насколько он стерилен, без примеси французских банкиров.
Царь не мог выразиться определеннее: все еще не было обещанного рапорта от Рачковского, поскольку Столыпин принимал дела от Трепова.
– Что в этом манифесте?
– Государь! Вы даруете народу незыблемые основы свободы, неприкосновенность личности, свободу совести…
– Совесть может быть несвободной? Ее возможно заключить в узилище? – Перебил монарх.
– Свободу слова, собраний, союзов. Вы признаете Думу законодательным органом.
И еще раз хлыстом стегнул из памяти Ротшильд: «Большая честь для Ники разводить с ним цирлих-манерлих!».
Вошла царица Александра. Вошла и стала слушать.
– Государь, история загнала нас в ловушку! Я понимаю ваш гнев… но из этой ловушки есть лишь один, европейского покроя выход! Конституционный! Только так можно выпустить пар из ныне перегретого котла. Либо он взорвется!
– Либо…его взорвут, Витте? – Брезгливо осадил царь. – Вы не столь давно в кресле премьера, но уже усвоили язык ультиматумов своему императору! Я не обещаю вам подписи на этом документе и более не задерживаю вас.
И вновь перед Витте высился монарх. Пружинистая стальная решимость рода Романовых нацелилась в премьера дулами зрачков. По синусоиде мотало государя: от гнева и монаршей воли – к упадку сил и безвольной сдаче принципов. Теперь то нужен главный козырь, иначе все сорвется, сейчас и здесь, сию секунду нужен!
– Государь! Казна, почти пуста. Без денег мы не в состоянии сдержать бунтовщиков. Два дня назад я завершил объемные, иному непосильные труды: финансовые круги Франции согласились дать нам заем в тридцать миллионов франков. И я не заслужил такого отношения ко мне!
Сработало. Царь опадал решимостью. Все усилия самого монарха, все связи с европейскими финансовыми кругами доселе завершались пшиком. Европа с хладным любопытством, но чаще со злорадством, наблюдала за конвульсивным дерганьем России, распятой на эшафотах бунтов и терроров.
И вот подарок Витте, нежданный, несущий саму жизнь, продляющий ее. Царь сморщивался проколотым шаром: истекала монашья воля, а с ней и чувство самосохранения. Перед премьером стоял измученный невзгодами и рано постаревший барин. Он примирительно и грустно усмехнулся:
– Вчера, да и сегодня во дворце день истерик: вдовствующей императрицы, премьер министра…поезжайте, Сергей Юрьевич, добудьте мир у японцев для империи. Я смертельно устал. А там, Бог даст, получим ваш кредит…
– Я немедленно отбываю в Портсмунд, государь.
Витте уходил, он выиграл визит. Хотя не он, а Ротшильд. Он лишь сыграл по нотам, написанными финансовыми мизгирями.
«Но ноты нотами, а надобно еще умение играть! Ай, Витте, ай да сукин сын!»
Он уходил, бурлящий возбуждением, оставив за спиной выжатое существо, чья коронованная глава был подушкой, куда стала втыкать иглы истерического гнева супруга. Бессильная горечь от кучерской бесцеремонности Витте бушевала в венценосной супруге.
– Как он с тобой разговаривал?! Я больше не выдержу, это предел! Варварская страна! Здесь премьеры смеют диктовать монарху! Ники, мое терпение кончилось…Я ненавижу все, эти туманы, эту грязную, ненасытную толпу у трона…Этот вечный страх!