– Алекс, успокойся, – понуро мял ладони за спиной супруг.
– Что ты можешь изречь, кроме этой затертой и пошлой фразы? Я никогда здесь не успокоюсь! Ники, мы едем назад, в мой Фатерлянд. В Гессинг, в замок Фридберг. Отец примет нас.
– Алекс, страх не должен затмевать наш разум.
Они не видели как появились за спиной фрейлина Вырубова с Распутиным. Он все услышал. И обостренно, волчьим нюхом впитал все содержание истерики царицы. Дернув Вырубову за рукав, остановил ее. Стал слушать дальше.
– Мой разум говорит мне: я никогда не буду здесь счастлива. Все беды обрушились на нас в этой дикой Московии! Здесь рожден в муках и мучается болезнью мой сын! Уже нет сил выносить его страдания. Я возвращаюсь. Надо собрать чемоданы. Где Вырубова?
Обернулась и увидела фрейлину… с незнакомым старцем. Продолжила, не сводя глаз с него:
– Анна! Мы едем в Германию, там спасение наследника трона. рожден в муках и мучается болезнью мой сын! Уже нет сил выносить его страдания. Я возвращаюсь. Надо собрать чемоданы… кто с вами, Анна?
Подпитываясь вампирически отчаяньем венценосной, мозг Распутина кипел от бешеных усилий все осмыслить и приспособить к собственной задаче-цели. Нахлынуло решение: здесь нужен рык жреца, провидца, нанизанный на гипнотический шампур. Поймать всю взвинченность царицы и сунуть сию каленую болванку в воду – чтоб зашипело и рвануло паром, окутало и обожгло мозги. И делать это по-мужицки!
– Почто бросаешь мужа свово, жена слабая и лукавая!? Не по Божески это, неладное замышляешь! – рявкнул, выставил лопатой растрепанную бородищу Григорий.
– Кто…это?! – ахнула в растерянности царица.
– Святой старец Григорий Распутин, матушка императрица. Вы просили о свидании с ним, – прошелестела Анна полуобморочно.
– Каково одному инператору трон на загривке держать-то, инперию сохранять, ежели венчанная половина его фордыбачит, в бега ударяется! – Дыбился медведем старец над царицей. Вздел руки, обратился неистовым ликом к небу: – Ты царицею миропомазана на царствие русское! Богом помазана! Так и будь при царствии! Грех тяжкий за чемоданы хвататься ныне! Проклянет тя земля наша, окропленная вчерашней кровью невинной!
– Сил уже нет, отец Григорий…царевич в болезни гибнет, – дрожало рыдание в оцепеневшей царице.
– Веди! К царевичу веди!
Вырубова, будто подтолкнутая в спину, метнулась в детскую. Григорий размашисто загрохотал, долбя паркетины, вослед. За ним – всполошенная царская чета.
Младенец восставал в кровати – иконописный, большеглазый, с огневым, нездоровым румянцем на щеках.
– Муттер, фатер…где все были так долго? Мне страшно и тоска не отпускает.
– Здрав будь отрок! Болесть твоя рассыплется в прах и ступишь ты по праху энтому в царское земное, на травку зеленую, под небушко бирюзовое! – входил своею волею в разжиженную мякоть детского сознания старец. Входил напористо и властно, пропитываясь нежностью к нему: вот кто воистину покорен, кто трамплином станет для грядущих дел.
– Муттер, кто это?! – обмер Алексей.
– Я избавитель твой, цесаревич! Принес избавление тебе от болестей – змеюк твоих. Ты сей момент очи прикрой, вознесись молитвой ко Всевышнему! А я – в помощь к тебе.
Стал Григорий на колени, возложил каленую тяжесть руки на голову Алексей.
– Матушка царица, отец инператор, молитеся со мной! Да ниспошлется отроку сему, Алексею, благословение Господне, да сокрушится хворь его, сатанинская.
Возвысив голос, зарокотал уже не сдерживаясь распирая собою душную стерильность спаленки.
– Да издохнут болезни в корчах! И сгустится кровица твоя святая, невинная, не прольется капелью в землю грешную! Так я велю, старец Распутин, ангелом хранителем вам ниспосланный. Так велит мне сила Божья! Аминь.
Царевич закрыв глаза обмякал в забытьи, Распутин, сотрясаясь в возбуждении, задавливал в себе голосовой раскат. И справившись, заговорил чеканно и весомо, обволакивая изпод-лобья взглядом трепещущую грудь царицы, осиность ее талии, стекающей под серым шелком в округлость бедер:
– Мать, будь неотлучна с отроком. Он теперь долго спать станет и кровотечь его завтра истощится и побежит, как и положено, во внутренность телесную. Анна, возжертвуй царевичу заботу вместе с Александрой матерью. Чемоданы всякие да замки германские – все это отринуть и забыть надобно, царица! А я с молитвой и думою целительной при вас состоять буду. Папа! Пойдем-ка, обтолкуем дела твои инператорские, тишком да ладком. Без баб. Видение мне намедни было. Ты его должон знать.