– Анна! Ники! Мой ангел спит с улыбкой, на нем Божья благодать – катились по щекам царицы слезы.
Царь и Распутин вышли в зал.
– Зябко у тя тут в доме, папа. И мокроты болотной всклень. Сушить надобно все, каленым железом сушить. То-то видение мое в лягушатник уперлось – напористо и приглушенно тронулся к цели Распутин. Подрагивал в ознобистом предчувствии Григорий: сжимая цепко цветастый хвост жар птицы, что трепыхалась, зажатая в лапах. Сознание клокочущее работало, выстраивая последовательность атаки. И в неистовой эманации этой, благодарно обмякая, разжижено пульсировал разум царя.
– В чем твое видение?
– Будто стоишь ты с женкой своей Александрой по самые грудя в мари болотной. А вокруг вас людишки егозливые. Лягушек за лапки ловят да в рот суют, косточками хрумкают. А главный меж людишек тех тебе жабу подсовывает: скушай, Ваше величество, Тады, мол, все ладком в царствии твоем пойдеть. И замирение с узкоглазыми я те сделаю, и денежек добуду.
Припомнив Витте, отправленного в Японию, капкан его ультимативный, невольно вздрогнул царь.
– Во-во. А тебя с души воротит от породнения того, да жабы предлагаемой. Душа твоя лягушатников не примает, уж больно совестливый ты. Их по мордам надо бы, и в шею гнать, да царская деликатность не пущает.
Так и скормил бы тебе жабу главный лягушатник, да благодарение Богу царица твоя воспрянула и за руку тебя – дерг! Глянь, грит, папа! Спасение откуль воссияло!
Наращивал напор Распутин. Лез, ввинчивался в императорскую волю, волчьим нюхом ловя дразнящий аромат загнанной дичи: все ближе и доступней трепетала она во взбудораженно-покорной царской сути. Нюх вел Григория! Азартный и собачий нюх!
– И узрели вы с супругой на суходоле: люди не люди, натуральные великаны в железных чугунках о двух рогах. Вас подхватили, с трясины выдернули, омыли и ну обнимать да цаловать. А один родительское наставление вам дает. Не отвергай тех наставлений, государь! В них спасение инперии твоей! Токмо в них! Пошел я, батюшко, инператор, нужда в миру немалая ко мне.
Он оборвал контакт отмашисто и грубо, отодравши присоски своего гипноза от царя: спустил наказ и просветил видением.
«Лягушатники… французский займ… японский мир с узкоглазыми. Но спасение – из Германии», – выплыл из потрясения царь.
– Это поразительно! Простонародный старец… но сколько силы в пророчестве! Пора-зи-тель-но… Алекс! Душа моя: наше спасение из Германии!
ГЛАВА 32
– Я не ослышался? – спросил у братьев фараон, – повтори сказанное тобой!
– Бог евреев призвал нас… – вновь начал брат Моисея Аарон.
– Не ты! – отсек начало, подался на троне и навис над братьями Эхн-Атон – твой рот озвучивает сказанное старшим. Ведь ты владеешь смыслом изреченного, Моисей. Хочу слышать тебя.
– Владыка двух Египтов, я изреку те же слова: бог евреев призвал нас на три дня в пустыню. Ему мы принесем там жертвы, – не поднимая глаз, сказал, терзаемый стыдом, Моше – тем пламенем стыда, в коем полыхала и не сгорала, как тот терновый куст, душа его.
– Еще раз повтори, – велел, принизывая взглядом, фараон: быть может, лгали его уши? Вот этот египтянин, который должен по велению посланца Ра занять у его трона свое место и переделывать Хабиру, теперь намерен куда-то увести их!? Не повернул ли вспять сам Нил?
– Владыка Машиах! Отпусти народ мой с богом нашим в пустыню. Чтобы принесли там свои жертвы, иначе поразит он нас язвами и мечами – тяжелые, как гири поднимались веки Моисея. Была в глазах его затравленная мука изработанного мулла в увязшей намертво повозке, которого хлещет бичом хозяин.
«Все сходится. Надсмотрщики, лазутчики, осведомители панически несли к подножию трона его лавину вестей:Хабиру и старейшины их ведут себя в Египте как цира (шершни) в кипарисовом дупле, куда неосторожно брошен камень. Они обманом и слезами выманивают у соседей золото и серебро. Все лучшее из вещей. Сбывают даже за бесценок свои дома. Режут скот и птицу, оставив одного ягненка иль козленка. Зачем то запасают воду. Он уведет евреев! Уведет совсем! – внезапно озарило Эхн-Атона. Куда? К Ханааннеям…Самареям…их встретят там мечи и копья! В пустыню в безводье пекла, чтобы погибли тысячи? Но ты не гонишь их, ты и посланник Ра желали одного: растворения Хабиру в толще Мицраим, их соучастия и равноправия во всех работах и ремеслах с моим покладистым народом.
Но жир и испражнения людские в воде нерастворимы…они всегда не потопляемы, чем вызывают и накапливают у аборигенов ненависть, готовую в любой момент прорваться неукротимостью погромов – как и случилось в Фивах, при пожаре храма Амона. Их не исправят ни бич надсмотрщика, ни мои приказы, ни благие потуги Моисея – хоть и возвышенно имя это среди народа. ТАК ПУСТЬ ИДУТ! И ЭТО – ИЗБАВЛЕНИЕ ДЛЯ ЕГИПТА, ДАРОВАННОЕ БОГОМ! ПУСТЬ ПОКИДАЮТ МОЙ ЕГИПЕТ БЕЗ ПРИНУЖДЕНИЯ И БЕЗ ПРОМЕДЛЕНИЯ. И СТАНЕТ МИЦРАИМ МОЙ, НАКОНЕЦ, ЖИВУЩИМ В МААТ.