– Ты посвящен… в «Сакхья-расу»?! Или «Мадхурья-расу»? Кто это проделал с тобой и когда? – Озвучился смесью потрясения и опасности смотритель, поскольку вдруг выткался и обрел плоть в их владениях соперник по власти – из миазмов быта за стенами храма, из ниоткуда!
– Я отрицаю их, – сказал Иисус.
И, не повернувши головы, ощутил, как дернулось в паническом рывке и остановилось сердце Бхараты Арабо. А, ощутив это, выметнул из себя, послал в грудную клеть друга и советника своего ласкающий и властный импульс: «Не бойся. Я с тобой».
– Он смиренно отрицает эти ступени восхождения к Парабраме, – оживая, слил толкование с оцепеневших губ Бхарато Арабо, – он отрицает их для себя, недостойного ученика. Отрицает возможность даже произносить их в вашем присутствии.
Он воскресал из ужаса, в который рухнула сущность его, проводника, завлекшего Исуса в смертельную опасность. Ибо не единожды видел растерзанные, с торчащими из грудины ребрами тела. Извлеченные из прибрежных тростников Ганга, они немо вопили о тех, кто словом или делом выразил несогласие с тем, что творилось в храме Парабрамы.
– В твоих словах, пришелец, заложена именно та суть, что изложил твой друг? – Спросил Настоятель с черным, волосяным тюрбаном. Солнечная спица из под крыши сместилась с его головы. В глазах храмовника разгорался бешеный азарт гончей перед колючим кустом. Туда только что шмыгнул, едва не схваченный пастью заяц. Вожделенно цвел, благоухал в этой пасти вкус близкой крови и мокрой шерсти.
– Молчишь, пришелец? Ты подтверждаешь свою недостойность касаться даже языком Сакхья-расы и Мадхурья-расы?
– Устами моего друга двигал страх перед вами, Архонты. Мною сказано то, что сказано. Я отрицаю эти две ступени совершенства. В них порочная суть.
– По… роч… ная суть?! – Глаза второго, отягощенного жиром, лезли из орбит, колбаски пальцев стиснули склизкие костяшки четок до рези в коже.
– Они порочны и оскорбительны, – подтвердил гость, непостижимо беззаботно переступая черту между жизнью и смертью.
– Тогда разъясни нам, ничтожным слугам Бога, в чем эта порочность, – кротко и ласково попросила голова под черным волосяным тюрбаном, ибо заяц выпорскнул из колючего куста. И ринулся в ровное поле, где ему не было спасения от яро-гончего, зубастого азарта.
– В отличие от вас, мудрейшие, я не могу пороть моего Бога розгами, подобно строгому родителю в «Ватсалья-расе». И не стану затаскивать его в супружескую постель, расстеленную «Мадхурья-расой». Господин мой, Владыка чертогов небесных, прости мне кощунство этих слов, – с неистовой, покаянной мольбой поднял гость глаза к давящему сумраку под сводом храма. – Не мною они порождены, лишь исторгнуты протестом моим.
– Утоли наше любопытство до конца, – вонзил в гостя торжество предстоящей расправы третий, тот кто с муками постигал «Бхагавад-Гиту» вонзил в того, кто постиг ее с ненавистной и непростительной легкостью. Продолжил.
– Ты, может, отрицаешь и главную истину Парабрамизма: о том, что мир окружающий нас – ничто! А расы, населяющие его, нуждаются в чистке. И каждый должен стремиться быстрее покинуть это скопище страданий и грязи, покинуть для самадхи (постижение бога). И мы должны помогать в этом стремлении: быстрее покинуть этот мир.
– Изреченное тобой не истина. Это всего лишь выбор немногих, чей разум оскоплен ложной догмой, – полыхал слепящую глазурью очей пришелец, не опуская их перед брамином.
– Это не он сказал! – ужалено воспрянул над каменным полом Бхарато Арабо. – Не он, святейшие! В нем говорит болезнь и помрачение от зноя! Идем, Исус, брат мой, тебе необходимо лечь и отсосать пиявками дурную кровь. Да встань же!
Он дернул Исуса вверх, вдев руки под мышки упрямой плоти. Нарываясь, стал поднимать ее, обвисшую неуступчивым протестом.
– Я повторяю: не бойся их, Бхарато, – не повышая голоса, поднял глаза Иисус. Обдал объятого ужасом проводника ультрамарином укоризны. – Нас пригласили для того…
Его прервал хлопок ладоней – сигнал двум стражам. Бесплотными тенями, удушливо пахнув едким потом, возникли рядом рабы – гиганты. Лоснясь клубками мышц, вцепились в Арабо. Отдернув от Исуса, понесли над полом. Обрушили в пяти шагах на ноги. На шею Арабо, на затылок рухнуло горячее и мокрое мясо чужой ладони. Капкан из пальцев сдавил шею. Чуть слышно хрустнул шейный позвонок, сдвинулись хрящи, едва оставив глотке щель для воздуха. Бхарато, распирая грудь, втянул в себя с хрипящим свистом порцию бесценного теперь, удушливого зноя. Мозг с воспаленной жадностью пульсировал, гоня отчаянный приказ груди и ребрам: работайте! Я гибну!