Восстал непримиримостью сражения. Он, воин – кшатрий, принял навязанное им с Арабо сражение за истину Гармонии в чертогах мироздания. Туда пытались протащить парабрамисты уродливость их собственной трактовки Варн.. Из коих не было исхода до могилы, где Разум и Душа сидели на цепи, в ошейнике парабраминского Закона, где данные от Бога скопища талантов в человеке, чахоточно и в муках гибли в кастовых застенках, скопированных с Пентатрона на Луне и с города Ниппура, где властвовал Энлиль. Там изначально и всегда царил закон SS, иль – Sил Sатана. От этого не раз остерегал Исуса Иоан Креститель, поведавший о равноправии средь Ариев в империи прарусов Имы Богумира, чьим центром стал могущественный Аркаим.
…Он отодрал от Разума липучие присоски браминской ненависти: в ней клокотала звериная несовместимость биовидов: свирепее вражды меж кошкой и собакой. Убыстряя шаги, Иисус пошел к лежащему на каменном полу Бхарате Арабо. Тот, зажимая рану на боку, дышал все реже. Вздувались на губах и лопались кровянистые пузыри. Палач-нубиец с недоумением быка смотрел на свою руку: та онемела от плеча до смоченного липкой кровью пальца. Второй, парализованный происшедшим, смаргивал влагу с ресниц. Пот ручьями омывал его, пропитанною страхом плоть.
– Взять! – запоздалым воплем прорвало Настоятеля. И свора сторожей за занавеской, разметав тростниковые, обожженные до кофейной гущи сегменты тростника, ринулась к гостям.
Они настигли пришельцев и сомкнулись вокруг.
– Он должен выжить до захода! – клокочущим напоминанием предостерег Архонт. Ярость стражников сместилась. Нацеленная рушить жизненные центры жертвы, она теперь кромсала их периферию, рвала и вспарывала кожу на спине, надламывала, плющила хрящи у шеи, носа. Так продолжалось долго. Храмовники, почти насытившись желанным зрелищем, и приглушив клокочущий рефлекс возмездия, шли к выходу. Они уже достигли массивной тяжести окованных желтушной медью врат, когда за их спинами взметнулся слабый, напитанный неистовым торжеством вскрик:
– Вижу!
Брамины, дрогнув, развернулись. Отпрянув, стонущее сгибались, отступали стражи от Недобитого, чьи муки предстояло растянуть до ночи. Над головою гостя теплилось белесое свечение. Напитываясь фосфоритным блеском, свеченье разгоралось. Зрачки храмовников, вбиравшие непознаваемость явления, обдало нестерпимой болью. Закрыв лицо руками, они уткнулись лбами в стену. Их стражи выли, катаясь по полу: глаза нещадно разъедала резь… ОН вытер кровь с разбитого лица, промокнул липкие ладони об изодранный хитон. Дойдя до Арабо, стал поднимать его. Взвалил истерзанное тело на плечо. Шатаясь, зашагал к воротам, к сияющей полоске солнечного света, разрезавшей их тяжкую надменность надвое.
– Я счастлив… я, наконец, увидел… над тобой… – шевельнулся Арабо. Друг не закончил: замолчал, обвис.Исус остановился перед щелью. Толкнул ногой массивность врат. В распахнутый квадрат ворвалось буйство света. В нем растворился и истаял нимб над головою избранного. Осталось слабое, чуть различимое семицветье радуги, упершейся концами в плечи. Но различить ее уж было не дано храмовникам: истекшие слизью глаза не различали ничего.
ГЛАВА 34
В потрясенное сознание маршала втекало мертвое, грозное величие каменной пустыни, распластавшейся на снимках. Желто-серое рваньё игольчатых хребтов целилось в галактическую бездну, присыпанную звездой пылью.
Громады бурых валунов влипали в каменные россыпи осколков.
Зияла чернотой бездонность кратеров, накрытых полусферами прозрачных колпаков. Под крышами роились россыпи огневых светляков.
Отдельно – снимок необъятной головы в космическом полетном шлеме. Взгляд поднят в небо. Из правой скорбно-запавшей глазницы великана стекает по щеке слеза. В пространстве рядом с головой стоят на огненно пульсирующих столбах космонавты в скафандрах. Слезища набухла на щеке голубоватым пузырем, в котором могли бы разместиться две -три парящих рядом с головой фигурок космонавтов.
Еще один безжизненный пейзаж неведомой планеты, враждебно ощетинившийся холмами. Здесь, над хаосом каменной пустыни, разлегся на поверхности гигантский сфинкс. Когтистая мегатонность лап, вдавилась в пыльный грунт, отбрасывая антрацитовую тень. В чернено – грозном лике сфинкса необъяснимая двузначность: одновременно узнаются лев и обезьяна – то ль гамадрил, толи горилла.