Отбросив кресло, с грохотом вскочив и цапнув пистолет с рабочего стола, он выстрелил в Посланца. Перехватив оружие двумя руками, стал методично всаживать во вражескую плоть пулю за пулей. Он посылал в замолкнувшего «SS-оида» свинцовые заряды, преобразуемые Перуновым, казачьим эгрегором в свою противоположность. В Ядира – бил антисвинец, антисвинцовое возмездие арийства, проросшее из миллионов жертв, замешенное на крови и на мучениях, на гибельном отчаянье, на скорби.
…Жуков видел как будто бы во сне замедленный полет карательных кругляшей из дула. Первая пуля летела в грудь Посланца, но, обогнув ее дугой, хрястнула в резную спинку кресла и размочалила в щепу мореный дуб. Вторая, наткнувшись на прозрачность ограждения, влипла в его толщу.
Антиматерия скафандра, в которую, как в кокон, был запаян Посредник, была последним и новейшим производным лаборатории Энлиля, чьи бедоносные адепты на земле из века в век служили в качестве мишени для аборигенов. Антиматериальное вещество – фантом, которое обволакивает любой материальный объект, научились лабораторно преобразовывать в прозрачный и прочнейший скафандр.
…Скафандр вибрировал и сотрясался от ударов, карежился и взблескивал электросварками соцветий. Рвалась, расслаивалась слюдяным шмотьем защитная оболочка Гильшера. Ее кромсала, раздирала вдрызг эманация погибших, каленая пожарищами русских изб, пропитанная сыростью могил и концентрированной ненавистью Бухенвальда. Они стреляли в Гильшера вместе с Жуковым, стреляли в исчадие СТАТУС-КВОты.
И оболочка, наконец, пошла вся трещинами и разлетелась. Ее лохмотья с истошным визгом резали пространство кабинета. И натыкаясь на материю – на стены, сейф, на книжный шкаф – взрывались вихревыми вспышками аннигиляции.
В задымленной пороховой утробе кабинета бил по слуху свистящий грохот разрушения. Свирепыми протуберанцами лизали воздух пламенные языки.
Наконец все стихло. Чадила, вяло догорала тюль на окнах, колыхались продырявленные, тлеющие шторы.
Полуоглохший Жуков смотрел в упор на кресло. В ушах звенело, гортань царапала пороховая вонь. В раздрызганном ощепье кресла горбатился недавний ментор-повелитель. Две голые, ухватистые лапы растерянно и судорожно обшаривали воздух: защита не прощупывалась и не ощущалась. Глаза Посланца лезли из орбит. Он выглядел мосластым, мокрым страусенышем, с которого свалилась скорлупа яйца. Животный и неведомый доселе страх тряс его плоть, лишенную непроницаемой, вековой защиты.
«С прибытием, примат. Твой путь окончен – упало сверху и накрыло их обоих Слово. – Не так встречают павиана? И некому показывать свой фаллос? Теперь придется привыкать. Как видите, Недир, мой выбор Жукова оправдан. У Рокоссовского, с его шляхетским тактом, не поднялась бы рука на вас, директорскую цацу. Пришла пора антиматерии: Ядира нет. А есть Недир. Отныне ты не вожак Хомо-приматов и не Директор, а всего лишь обезьяна зоопарка, не выполнившая своей миссии. Ты отлучаешься от статуса Ядира на семнадцать лет.
– Что… мне… оставлено, Архонт? – спросил Недир.
Жуков дрогнул, отвел глаза. Распад увядшей личности был страшен. Синюшная омертвелость наползла на лицо, сквозь нее все явственнее проступали меловые блямбы. Острее выпирал кадык на шее, готовый уже прорвать кожу. Плешивость головы, отблескивая бильярдной желтизной, вдавливалась в плечи.
«Ответы на подобные вопросы – не моя забота. По кодексу, тебе останется субмарина с обслугой. Все остальное – прихоть твоего Энлиля».
– Смогу ли я… еще… хоть раз сменить ту плоть, в которой нахожусь?
– Ни разу, павиан! – обрушился и грянул звенящий голос, заколыхались шторы, звякнули в шкафу бокалы и стая воробьев на крыше шарахнулась с истошным писком прочь – по Кодексу ни разу. Доносишь ту, что есть. И я желаю аппетита тем червям, которые сожрут ее через полсотни лет. А тот огрызок смрадный от тебя, что именуется «душа», достанется чистилищу. Я думаю, не меньше, чем на три прецессионных цикла.
– Мне… позволительно уйти?
Распад закончился. Обвис бескостным телом в кресле полутруп.
– Конечно нет. Нарушен и не восстановлен Статус КВО. У Гиммлера Посредник наш был вынужден сдать Зорге и всю Красную Капеллу. Теперь ты сдашь своих троянских жеребцов в Кремле.
– Но Гиммлер не стрелял в посредника как этот… в меня! – Последний судорожный протест выплеснулся из Гильшера.
– Наш представитель вел себя иначе: благоразумней и приличней. Тебя подвел тысячелетний рефлекс спеси: вы в этом мире всегда не знали меру хамству средь аборигенов. За что вас часто и с охотой кушали – как папуасы Кука. Наш маршал ждет ответа.