И Жуков, с напряженной страстью впитавший диалог, стал обретать то драгоценное, за чем всегда гонялись полководцы: имена предателей.
– Лаврентий Берия, ему на смену – готовим Суслина и Яковлева.
Заполучив фамилии, недобро усмехнулся Жуков: он нес их в памяти, как носит змеелов гадюк и гюрз – в мешке угрюмого и злого отторжения, спинным рефлексом чуя смертельно быструю их ядовитость.
– Теперь можешь идти. Пошел вон, слизняк!
…К ночи Жуков напился, влил в себя почти литр водки: улетевший день невыносимо припекал мозги. Безостановочно прокручивалось в них все, сказанное Гильшером, его конец как личности, Посредника.
И опасаясь спятить, ушел Жуков в дурной, дубиной хрястнувший по памяти и разуму трехдневный запой.
ГЛАВА 35
Внук легендарного Максима Власова, воина польской и французской компании, коего слезно просил не уходить в отставку сам император Николай I – хорунжий Богдан Власов лежал на брусчатке перед Зимним дворцом в расстегнутой шинели. Лежал он на спине, вбирая широко распахнутыми зерцалами глаз морозную, парную хмарь над площадью. В ней затихал рев голосов, хлесткие раскаты залпов, истошный женский визг, проклятия и стоны.
Все отдалялось ввысь и постепенно затухало: кровь казака, сцеживаясь на ледяной булыжник из двух ран, уносила с собой отчетливость и громкость бытия.
Он так и шел к дворцу – распахнуто, сияя серебром и позолотой наград на широченной груди, среди которых осанисто зависли три Георгия. И славная эта синева мундира, из под которого стекал на голенища арбузный сок лампасов на штанинах – весь этот воинский набор героя воина стал основной мишенью для посиневшего рязянского задрыги Голощапы.
Пафнутий Голощапа, трясясь от стужи, шмыгая зеленой соплей, настырною глистою ползущей из носа, приметил Власова издалека. На них – задубевшую в стоянии солдатскую говядинку, которая держала на «товсь» карабины с примкнутыми штыками – надвигалось шествие. Оно блистало янтарной медью оркестровых труб, давило на уши многоутробным слитным хоралом гимна «Боже царя храни». Оно надвигалось, готовясь поглотить и растворить в себе скукоженную сосулю – Голощапу.
Час назад в его мозги, изъеденные, как орех червями, прокламациями революционеров и большевиков, гвоздем был вбит приказ:
– Бунтовщики и подстрекатели, обряженные под мирную толпу с казаками и хором, намерены громить государев дворец. Вам надлежит остановить смутьянов. При этом не обмарать штаны, без колебания и страха стрелять на поражение – по моей команде. Царь батюшка воздаст за верноподданность, на рыло – по пятьдесят целковых. Трусы, отказники и паникеры, замеченные в невыполнении команды, пойдут под трибунал, отведают по пятьдесят плетей. Потом всю эту трясогузию на каторгу. Р-р-авняйсь! Смирно! На плац, на построение в полном боевом, бегом пшел!
Пафнутий целился в истекающую слитной, хоровой гармонией толпу. Его сдавливала с боков казарменная, опасливо сгрудившаяся сослуживость, одетая в такое же казенное сукно. «Палить без колебания и страха… по моей команде». В провальной черноте приказа, где-то на дне его, отсверкивала зазывно-сказочная блестка: «пятьдесят целковых на рыло».
«Пять-де-сят целковых…да боже ж мой, такие деньги враз бывают что ли! На них, коли с умом да фартом, и коровенку и избу…не-е, не обломится для Пафнутия такого!»
Команды все не было, а страх все нестерпимей сотрясал тело.
Полз стеклянно обезумевший взгляд Пафнутия по людскому скопищу впереди, пока не зацепился крючьями зрачков за синеву казацкого мундира, расцвеченного набором крестов и медалей. Высокий казачина надвигался на солдат в распахнутой шинели.
Под веселым бешенством казачьих глаз морковно пламенел носяра, под ним топорщились пшеничные усы, припорошенные молочной изморосью. Вместе с клубами пара перли изо рта казачины навязшие в ушах слова:
«Бо-оже царя храни-и-и».
Пафнутий вслушался, осмыслил суть хорала. Бессильная злоба зарождалась в грудине рекрута:
«Царя храни…Меня то хучь бы хто взял под охрану…хто озаботится да сохранит меня?!»
Он был седьмым по счету, худосочным недоноском в семье Голощапы, имевшей обкромсанный межами надел из худородной супеси. На ней прет вольготно сорняк, бандитствует осот с пыреем, облапившие жадно его тощенькую ржицу – как лесной тать – прохожую монашку. Кто подсыплет сенца в ясли его Краснухе, дающей молока не более соседской козы… Скелетно-тощую коровенку эту к весне подвешивали к потолку на вожжах…ежели в деревне пожар, то, хоть сдохни с натуги, пол колодца вычерпай, а не убережешься: сгорит и Пафнутинский амбар. А чей – либо сбесившийся кобель обязательно хапнет заразной пастью и его облезлого Кабыздоха.