Все эти Гоцы, Либеры, Даны, в качестве сливок над доморощенной пафнутятиной, дуроломствовали в госаппарате, карежили хозяйство. И вызвали, наконец, изумленную ярость у заварившего всю эту кашу Ленина. Теперь, иначе как «ленивой, ничего не умеющей сволочью» он их не называл.
Горький, побывавший на Съезде Советов и, будучи до этого трубадуром голытьбы Челкашского помета, был в полнейшем шоке, увидев в зале «Две тысячи тупых, животных морд».
Джина, по имени «раздолбай», с нахлобученной местечковой головенкой, уже невозможно было загнать в его социальную и статусную бутылку.
У Сталина, принявшего заражённое революционным бешенством наследство от Ленина, Бронштейна, Апфельбаума и прочей компашки, не было иного выхода, Он сотворил тотальную чистку имперского организма, загнав паразитарную часть общества, озверевшую пафнутятину и местечковые рев-дрожжи в клетку ГУЛАГа.
Эта двуногая плесень абсолютно точно охарактеризована словами классика – публициста XIX века Э-Дрюмона:
«Как проказа или чума они проникают в благополучные государства, просачиваются в здоровую экономику, поражая ее своими нечистотами, воровством, спекуляцией, ложью и фальшью. Они находят противоречия и воспаляют их сладострастно до разрушительного взрыва. Обязательно и дружно поднимают еврейский вопрос и любой ценой продавливают законы, ограждающие их эмансипацию и безнаказанность. Изобретение, усидчивый и тяжелый труд, воинский подвиг, мануфактура, земледелие – ничто это не входит в их систему существования.
Но наживаться на чужих открытиях, подделывать драгоценные изделия, прятать краденые вещи, ввозить запрещенные и порченые товары, предлагать несчастным кабальный заем и окончательно разорять их, заниматься ростовщичеством, меной, торговлей – вот их промысел.
Подобно метастазам, они поражают власть и правительство, мимикрируя под окружающую знать. Ощутив свою силу, однажды искусственно производят обвал денежной системы и уж потом, разорив этим народ, вершат свою грязную революцию и реформы, безжалостно истребляя ими всё и вся».
Хорунжий Богдан Власов, цепенея в промозглой стыни, текущей из ледяного булыжника в спину, попробовал приподняться. Тело не слушалось. Он не ощущал его ниже пояса. Нестерпимая, свирепая боль пронизывала плечи и лопатки, особенно правое предплечье. Но на месте таза и бедер, ступней царила пустынная немота. Он их не чувствовал.
Власов попробовал оторвать затылок от мостовой, скосил глаза. Левая подвернутая под спину рука затекла от тяжести тела, была пронизана мурашками. Правая, с рваной дырой на рукаве, лежала плетью вдоль бока.
Рядом с поясницей парила на снегу вытекшая из под него лужица липкой крови. Ноги, разбросанные циркулем, были на месте. Но с омертвелым равнодушием не давали знать о себе.
Он осознал: первая пуля вошла в предплечье, раздробив кость в руке. Когда он развернулся, вторая перебила поясницу.
Дрожала напряжением шея. И он уронил затылок на булыжник. Папаха лежала рядом. Он попробовал дотянуться до нее, правой рукой, но стонуще-глухо рыкнул: боль жиганула в самый мозг, а ниже плеча явственно хрупнула перебитая кость.
Передохнув, тяжким напрягом он потянул из-под спины левую руку. И выпростав ее, с усилием сжал пальцы. Он разгибал, сгибал их, елозил чугунной гирею плеча по камням, чтобы ускорить скудный кровоток. Поймав подчинение в руке, он волоком потащил ее за голову: достать папаху.
Дрожащие, растопыренные пальцы застыли в полуметре от заиндевелых завитков каракуля.
Тело Богдана трясла дрожь. Затылок на булыжнике немел, напитываясь гибельно-каленым хладом. И он внезапно понял: еще минут 15-20 и мозг, парализованной тридцатиградусной стужей, отключится в небытие. Напрягся, чуть шевельнул плечом, уперся им в проталину, попробовал сдвинуть с места торс. Не удержав в себе, исторг звериный рык: каленой спицей проткнуло позвоночник, вонзилась в мозги слепяще-плазменная вспышка боли.
На миг он потерял сознание. Очнувшись, вновь попытался оторвать голову от камня. Это далось неимоверным напряжением сил. Затылочная кость оледенела. Удерживая трясущуюся голову на весу, сквозь сизо-мраморную пелену в глазах, он уловил в пяти шагах перед собой смещение буро-красной массы. Напряг зрачки, выцеливая непонятное движение и зафиксировал: недвижимый бугор человеческой плоти, лежащий неподалеку, раздвоился. От него отлипла щуплая фигурка в сером зипуне и встала на ноги.
Богдан всмотрелся. В гневе зашлось сердце. В пяти шагах, стоял, пригнувшись в хорьково-хищной настороженности, озирался бедоносный люденыш. Тот самый! Он вывинтился из щели между Богданом и купцом в бобровой шубе, когда Богдан, набрав в грудь воздуха, готовился шагнуть вперед, выпустить звенящий в сердце родовой зазыв: