Кокинакос оглядел и одобрил исход с подлодки в плавсредство. Сказал на древнеславянском сварливо – как шило в бок сородичам воткнул:
(Ее мы не отдадим грекам, змеям ползучим, зверям хищным, потому что она наша – древнеславян. влесовица)
– Не отдадим, Кокосик, – согласилась, нетерпеливо цыкнула зубом Юфь, – однако задом шевели, время!
Шагах в тридцати впереди покачивалась над водой, удалялась клиновидная спина властителя их.
Кокинакос свистнул Лабуху с балалайкой. Шимпанзе поднял ушастую головенку, закончив настройку. Из трех древесных, десятилетиями высушенных слоев был склеен инструмент: сандалового, орехового и горной чинары, в кои впаяны были для резонанса янтарь и позолоченый перламутр. И потому дивно резок и органно гулок потек из нее звук, когда Лабух ударил по струнам, аккомпанируя себе, абсолютному слухачу. Гнусаво заорал частушку:
– По реке плывет топор, по реке Чугуева! Ну и пусть себе плывет, железяка х…ва!
Искоса зыркнув на ухмыляющихся Юфь и Озю, зверь проворно заковылял к надувной лодке и пружинисто спрыгнул в нее, расчетливо попав задком на упругость сиденья. Ласковым и бережным был хват шерстистой лапы его на грифе сокровища своего – балалайки. Певучий игрун затих на сиденье, учащенно дыша, смакуя мелкими вздохами йодистую морскую свежесть.
Кокинакос принял из рубки инкрустированный золотом метровый кожаный кейс. Внутри него громыхнул металл. Примерившись, грузно шагнул на борт, вдавив его и накренив лодку. Достал из кейса моторчик с присосками и миниатюрным шестилопастным винтом. Прислонил присоски к титановой кормовой пластине – винт ушел под воду.
Грек нажал кнопку на моторчике. Тот ожил. Свистяще-вкрадчиво, двинул лодку с ускорением по маслянистой, бирюзовой глади.
Впереди, в сотне метров, маячил могучий загорелый торс – на длинных ногах. Ядир шествовал к берегу. Он спускался с недосягаемо-властительных высот в их жирно прикормленную компашку не часто – раз в несколько месяцев. Перед каждым таким спуском всех их, наглухо закупоренных в Закаталах в правительственном, за двумя заборами особняке, срочно впихивали в гидросамолет «Каталину», и отправляли в Турцию. Там пересаживали на подлодку, от которой все они поначалу немели среди немыслимой роскоши и комфорта.
Сегодняшний визит Ядира к ним был третьим за два года.
Никто из них не знал, кто он есть, откуда и зачем возглавил эту спаянную компанию. Разнолобковых близняшек обучали йоге, кама-сутре, древнееврейским обрядовым навыкам. Учили резать и готовить кошерных кроликов, предварительно содрав с них, еще живых, шкуру и сцедив кровь Учили многим языкам, вливая их в заскорузлые мозги ночами из диктофона: бабешки должны понимать с полуслова Властителя их, Ядира, прихотливо скакавшего в разговорах галопом по языковым Европам.
Зверушка Лабух, являя из себя генетический экстракт из шимпанзе и хирургически искромсанного малолетнего итальянского виртуоза, был завален по двадцать часов в сутки нотами. Зверь наяривал на балалайке Бетховена и Паганини. За что сестры, спаровавшись в злости, лупили упрямую гибридную скотину, оскорблявшую их музыкальный вкус. Какого хрена!? Они ж согласны в крайнем случае даже на похабные русские частушки, если зверушку не уломать на мелодии одесского кичмана!
Кокинакос – царь и бог на огромном жарком камбузе, полдня вчитывался в меню из разных стран. Остальное время колдовал с надменным никелем кастрюль и сковородок, смешивая, казалось, несовместимое в кулинарии разных народов.
Часть из приготовленного поедалась. Остатки вываливались свиньям.
Время, правительства, события текли и изменялись. Неизменными оставались их обязанности при Ядире. И они запрограммированы были сдохнуть, но выполнить их без сбоев и заминок.
Ибо все человечество плавало по воде. Ядир, меняющий тела – при неизменной, нафаршированной нечеловеческими знаниями и памятью голове – ХОДИЛ, как и ТОТ, двухтысячелетний, из Евангелия, которого чтил даже Коран.
ГЛАВА 37
Областные сыскари заканчивали работу в просторном трехкомнатном срубе Али Оседня. Собственно, здесь, практически все укладывалось в одну версию. Труп Али, обезображенный продольными, рваными ранами, валялся в кухне. Тело его жены Светозары скорчилось на пороге спальни на ковре с арабской вязью по краям. Их позы, закоченевшие в предсмертной схватке, до сих пор испускали неслышный, яростный вопль борьбы. С кем – было почти ясно. Характерное, глубокое рванье порезов на лицах, на груди и животах, пропитанные засохшей кровью лохмотья ночной рубашки у Светозары, левая полуоторванная грудь ее, вспоротая чем-то тупым и длинным – все указывало на орудие убийства: звериные когти.