Василий поднял Ашота на спину. Тряслись в нестерпимой боли ноги. Доковыляв до валуна, что прикрывал вход в грот, он запустил руку по самое плечо в расщелину Нащупал в глубине ее кольцо защелки. Дернул на себя. Нажал плечом на валун, с шуршащим хрустом повернул его вокруг оси. Стал втискиваться в щель с Ашотом.
Поджаривал, опалял спину настигающий хриплый рык, визгливая разноголосица орущей стаи, хруст каменного крошева под тяжестью медведя. Протиснувшись в щель меж валуном и скалой, Василий ощутил зловоние из медвежьей пасти – зверь, настигая, зависал над беглецами. Василий втягивал Ашота за собой. Почуял: вялое тело Григоряна дернулось обратно, поползло из грота. Взрывным остатком сил он дернул Проводника на себя, свалился с ним на пол. Увидел, приподнявшись, голую ступню у Григоряна, исчерканную длинными багряными штрихами.
В расщелину толкалась, распирала камни медвежья башка. Оскаленная пасть исторгала смрадно-трупную волну, пер из нее остервенелый рев.. Башка не пролезала в щель. Она исчезла. Вместо нее просунулась, полосуя воздух, лапа зверя, с торчащими серпами кривых когтей.
Василий поднимался. Смертельный страх истаял. Его заменяло бойцовское бешенство возмездия. Метнувшись к стене, он сдернул с кола карабин, снял с предохранителя.
Выстрел рухнул обвалом на перепонки. Снаружи удалялся скулящий, хриплый рев.
… Все, что он теперь делал, текло мимо сознания, им двигали рефлексы. Единственное, что осознавалось: так надо сделать, так, а не иначе. Он выдернул из полога на стене гигантскую иглу со вдетой в ушко шелковой нитью. Разжег спиртовку и раскалил конец иглы до красна. Согнул ее в крючковое полукружье. На полке средь запасов отыскал флакон со спиртом и вымочил в нем шелковую нить. Этим же спиртом обработал бок Григоряна – с надломленным, запавшим в легкое ребром.
Готовясь к главному действию, глянул на лицо объекта предстоящей вивисекции и вздрогнул: на меловой коже полыхали антрацитовым страданием открытые глаза Ашота.
– Дай… – едва слышным шепотом попросил Григорян. Василий поднес флакон к губам Ашота. Содрогнулось в конвульсии его тело – спирт опалил гортань и пищевод. Нужны были 2-3 минуты ожидания, чтобы наркоз подействовал. И Прохоров излил на Григоряна бальзам торжества:
– Зверюга издыхает с пулей… ему конец.
Едва приметная и горькая усмешка исказила лицо Проводника:
– В нем… три наших… стрелы из арбалетов… с десяток пуль… этот (зловонный ночеброд – санскрит) с его регене-рацией неуязвим…
– Бессмертный, что ли? – выплывал из потрясения Василий.
– Сильней его… только та стая… из десяти-пятнадцати псов… но он не дает ей расплодиться… отыскивает их логово и душит щенят…
– А эти … анунаки? У НИХ что, тоже не хватает сил?
– Ты видел на стене их… двойственный зеркальный символ… в котором вечное противоборство братьев… вверху багряный Царь царей… озаренный Высшим духом… кто раздувал священный огонь разума и мастерства среди людей… внизу, под ним… его вибрация… ночная обезьяна… кто создавал медведя и турецкий геноцид... карателей для человечества и голодоморы…
Ашот прервался. Потерял сознание. Румянцем лихорадки пылало его лицо.
– Вот это мне и нужно, ай умница, Ашотик-джан… ты вовремя подсуетился, отключился… – вышептывал, выстанывал Василий, готовясь к делу. Снял куртку, повесил на крюк в стене, протер спиртовой салфеткой руки и щипчики, иглу. Примерившись, стал вводить ее стальной изгиб под кожу Григоряна. Тугой, чуть слышный хруст опалял мозги: крючок шел сквозь живое тело, под сломленным ребром – вплотную к кости, ибо в каких то миллиметрах под нею трепетало легкое. В сознании пульсировала властная уверенность: все нужно делать только так!
Конец иглы из-под ребра приподнял, вздул бугорчатый холмик кожи и прорвал его. Василий уцепил щипцами бардово-липкое острие и вытянул полукруг иглы с нитью из прокола. Теперь нить обтекала сломленную кость снизу. Василий взял концы нити, намотал на пальцы. Они тряслись мелкой, неуемной дрожью, холодный пот стекал по хребту.
– Ну… Господи благослови на живодерство… чтоб ладно было нам и тошно всем чертям… Давай, Василь Никитыч!
Он коротко и резко дернул концы нити на себя. Ашот содрогнулся и застонал. Сквозь пелену и резь в глазах увидел Прохоров: синюшная и грозная впадина на боку выровнялась, заполнилась костяной плотью изнутри. Кость встала на место!
Он обвязал концы нити вокруг груди Ашота, фиксируя ребро. Встал. Вдруг дернулся, прошелся по пещере в корявом переплясе… не Прохоров плясал, а взбрыкивало хлеборобское естество творца: два главных дела сделано – Ашотово ребро на месте! Колосьями, за кои можно жизнь отдать, набит карман! Доставка Григоряна вниз, к подножью Арарата теперь реальна: паскудная скотина, загнавшая его сюда, выгрызает всаженную пулю. Надо уйти подальше до темна, пока этот ублюдочно-зловонный хищник зализывает раны. Но прежде еще раз взглянуть, пощупать, ощутить в ладонях бесценное сокровище богов – колосья дикоросса.