Добавил жестко, со всезнающей ухмылкой:
– Как у собаки Павлова.
– Чем и пользуетесь, – сник и устало потух Тихоненко, осознавший циничную правоту Кутасова, этого партийного дрессировщика из экспериментального зверинца на Средне-русской равнине.
– Чем и пользуемся, – не стал отрицать, содравший окончательно с себя маску секретарь. – Но ценим. А потому и зовем не куда– нибудь на задворки, а в бюро обкома. Где ты обретешь иные масштабы, возможности и абсолютно другую материальную категорию. Ты ведь, голубь наш, хоть и миллионы на счету имеешь, да пользоваться ими как хочешь – не сметь! На это мыдолжны тебе разрешение и разнарядку дать, команду позволительную испустить!
А вот у нас ты обретешь совсем иной статус, где будешь сам команды таким, как ты, обалдуям давать.
– Знаю я этот статус: ряженой куклы, – заморожено усмехнулся Тихоненко, – бросьте, Григорий Акимыч, догадываюсь я про ваш расклад. Не в партию вы зовете, а в хомут, где уже не вякнешь про то, что душу припекает. До могилы.
– Ну что ж, давай в открытую. Ни хрена ты не знаешь про наш закрытый расклад, – сцедил истину на греховную землю со своих высот секретарь. – Поскольку мы о нем особо не распространяемся. А те, кому по штату положено знать, черным поносом испражняются от зависти к такой «кукле» в хомуте. И на все идут, чтобы в этот хомут влезть. Знаешь почему? Потому что всю эту нашу безотказную систему века назад мудрейшие люди придумали. И на вас, аборигенах обкатали, с вашей жадностью, тупостью, завистью. И она до сих пор безотказная, потому что в нее отбор мы ведем похлеще «пятого пункта». Слыхал про такой?
Но когда кто-то, этот наш отбор проскочив, кочевряжится, да нос воротит на наше приглашение, поневоле возникает мысль: у него с мозгами все порядке?
– Само собой не всё. Мозги у меня русские, враскоряку, как у любого Ивана-дурака. С которым вы, интернационалисты сионские, и на одном гектаре не сядете, – брякнул остервенело бригадир.Чем и поставил точку на осточертевшем разговоре.
«Ай какой полезный разговорчик получился!» – полуобморочно отметил обкомовец, отметил с обжигающе-морозной отчетливостью, которая расползалась сторожевой опасностью вдоль хребта.
«Ай да Вите-о-о-ок! Ну спасибо, вовремя распустился. Во всей своей антисемитской красе. Ходил ведь до этого рабоче-крестьянским бутончиком, в дурбалаях простодырых. Чуть было и нас в этом не убедил… небось Усатого начитался?»
И с милым простодушием спросил вдруг ласково обмякший Кутасов:
– Небось всего Сталина проштудировал, Виктор Степанович? Еще до ХХ съезда? Мы ведь такого подвига не от всех секретарей райкомов добились. А ты подкован на все четыре копыта… молоде-е-ец!
С запоздалым, растерянным раскаянием костерил себя Тихоненко, всей шкурой почуявший остервенелый азарт обкомовца, ощущая прущую от Кутасова – хрущовца с подлой пращей – злобу к Сталинскому Голиафу.
«Дубина! Кретин! Распустил язык… нашел кому исповедаться», – панически осознал Тихоненко всю подлянку, сотворенную мерзким языком своим. Пора было назад сдавать, срочно и покаянно сдавать – под дурачка рабоче-крестьянского, под олуха царя небесного.
– Ага. Сталина-Ленина штудировал, с Марксом-Энгельсом. И Кларой Цеткин. По ночам с фонариком конспектировал, после работы. Вы такое при людях хоть не скажите, Григорий Акимыч. Мне еще в дурдом рановато, засмеют ведь.
Худо было Тихоненко. Вдруг некстати, ни с того ни с сего привиделся иконописный лик Виолетты, завуча школьного: ласочка, голубка, Божьм резцом точеная… уложить бы ей дурную голову на колени, пожалиться, взрыднуть, чтобы пожалела… или к Алику Оседню повечерять сходить… мудрейший, теплый мужик, раскрыться бы ему со всем набрякшим в душе.
И вдруг полоснуло по памяти, по самому сердцу Тихоненко: нет больше Оседня со Светозарой!!! Угробили… страшно и зверски угробил тот, кто давно к ним подбирался, хотя и впихивают в буяновские мозги версию про озверевшего ночного медведя. Завтра похороны…пол села реветь будет.
– Заболтались мы, Виктор Степанович, – холодновато и озабоченно прорезался из небытия, уронил из ледяной стратосферы фразку секретарь. Так и эдак прокручивал он цепким разумом одну идейку насчет внезапно раскрывшегося бригадира. Резво и стройно оформлялась она в безупречный замысел, суливший одним замахом убить двух зайцев в его обширном пром-стройхозяйстве. С двойным дном.
С лихорадочной суетой, в восторженном захлебе формировал он это хозяйство в масштабе всей области, фаршировал его отборным, нужным ему и безотказным руководящим кадром из аборигенов – после вселенски оглушительного обвала сталинизма на ХХ съезде, организованного ИМИ через самодуристую, лысую куклу, используя малороский ее, сальный гонор оскорбленного ничтожества.