Вся туземно-русская, тяжкими трудами сконструированная личина Григория Кутасова вылетела бабочкой из местечкового кокона – еще в 1934 году. Выпорхнула отчаянными трудами и деньгами подпольного валютчика и фарцовщика папаши Гангнуса, острейшим, событийным нюхом почуявшего гибельный разворот Сталинского эсминца СССР на курс великоросской державности. Выпорхнула и таки прорвалась в КПСС через их вонючий «пятый пункт». Издох ее такой же вонючий автор, еще в тринадцатом году неосторожно ляпнул фразку, которую бездарно и тупо пропустили все ОНИ мимо ушей: «Вопрос о национальной автономии для русских евреев принимает несколько курьезный характер: они просят и настаивают на автономии для нации, существование которой еще нужно доказать».
Его тогда еще за эту фразку нужно было затолкать в сартир вниз усатой башкой, без всяких доказательств. А потом, когда Кагал хапнул за задницу эту суку Россию в семнадцатом и вдоволь сцедил из нее дурную Столыпинскую кровь, усатый больше таких фразок не выпускал. Он просто действовал: сначала неприметно, исподтишка, усыпив ИХ бдительность. А потом, в 37-40, уже не маскируясь, на полном русофильском оскале.
И все-таки угробили Кацо, убрав от него Власика! Добили монстра, чей сапожно-тифлисский лик вползал иглою ужаса в еврейские хребты, карательно давил, пронизывал всезнанием НАШИХ замыслов в этой вечно беременной бабище России.
Теперь здесь ай хорошо, ай славно! И можно начинать сначала все то, что так легко удалось в семнадцатом, но так страшно обрушилось в тридцать седьмом, когда все уже было на мази, все схвачено. Но раскусил эту хватку усач:
«Они предпочли слиться с меньшевиками, эсерами, фашистами, пошли в услужение к иностранным разведкам, нанимались в шпионы, чтобы помогать в разрушении врагам Советского Союза, расчленить нашу страну, которая торчит у них костью в глотке.»
К войне в Политбюро из девяти НАШИХ членов остался один Каганович – с мокрыми от страха штанами и потому бесполезный, а среди семидесяти одного члена ЦК – лишь два таких же.
Не помогли и сорок первый-сорок пятый. В октябре сорок первого, когда немцы прорывались к Москве, нас загодя предупредили из Германии, давая время на нужные действия. Но эта усатая сволочь поставила на шоссе Москва-Горький загранотряды, как то узнав, что евреи организованно, в полной золотой экипировке ринутся по нему в самоэвакуацию. И пулеметы НКВД накрошили из наших, всегда предусмотрительных, горы трупов.
Казалось в сорок первом что вскормленные, а затем стравленные два зверя арийского помета в Европе, решат в смертельной схватке все наши проблемы, изодрав друг друга в клочья. Не получилось.
Но сейчас то должно, наконец, получиться! Не сразу, не нахрапом – такое здесь не проходит – но по пластунски, на брюхе, ласково и незаметно вползать в органы, медицину, банки, газеты, в семьи… в спальни, в министерства и ЦК. Но главное – в советники при ЧЛЕНАХ ПБ, в качестве умного и незаменимого еврея, когда без наших арбатовых, шаталовых, александровых, заславских, полад-задэ нельзя ни вздохнуть, ни пукнуть, нельзя подписать никакую решающую бумагу. И на этом набирать очки, поднимать фанфарный гвалт про сокрушительные успехи от подсказанных решений, бросать вверх чепчики и славить дуроломство, выдавая его за победы! И возводить! Вот такие вот коровники, где благополучно издохнут на морозах валютно-закупленные черно-пестрые голландки, надувать соломиной через задочередную кобылу «великой стройки коммунизма» – и рушить ее бешенным затратным механизмом там где выйдет, где получится. На этом фоне гнать хлыстом страха темпы вооружений, держать в черном теле голодного русского хама, плодить, пестовать и поощрять горлопанов и трутней, истощать бюджет и недра, умненько проектировать атомные электростанции, внося в их конструкцию гениальный пунктик, от коего они рано или поздно вспухнут смертоносным грибом на блядских территориях этого гойского стада.
Но главное, при всем этом – распознавать и во-время давить таких вот упертых умников, на коих пока еще держится постсталинский колосс.
«Ай Вите-о-ок, ай мозговитый потс, во –время ты распустился. Теперь – за дело».
И вдруг непрошеной и неуместой картинкой встало в памяти неземное, истонченное каким-то внутренним страданием лицо женщины…