Ускоряя темп, пошел мерить лужайку рвущими воздух пируэтами. Он несся к женщине по травянистой глади гигантской, бескостно-гибкой гусеницей, упруго перелетая с рук на ноги, готовя главный полет.
Поймав момент, когда до обморочно застывшей гостьи оставалось пять шагов, мощнейшим тычком ног толкнулся об упругий дерн и взмыл ввысь метра на два – спиной вперед. На пике траектории рванул к груди сжатые кулаки, запрокидывая затылок к лопаткам – закручивая тело в двойном сальто прогнувшись.
Во всей немыслимой красе взвихрила воздух мужская плоть – в акробатическом элементе супер-ультра-си, которое в то время исполняли на планете два, от силы три акробата профессионала.
Приземлился в метре от женщины, магнитно поймав цепкими ступнями ковровую податливость дерна. Взревела под навесом стройбригада, треща ладонями в восторженной овации – свой в доску, доморощенный парнюга, бок о бок ломавший их общую стройработу, затыкал за пояс на глазах любого столичного циркача.
– Воткнулся акробатикой в деревню – вундеркинд Чукалин, – сказала гостья.
Евген изумленно вглядывался в женщину. Стояло перед ним в простоволосой дивной зрелости тридцатилетнее совершенство. Чуть трепетали точеные резные ноздри, под ними сочной вишнею светились в хладной усмешке губы. Под ровными дугами густых бровей, распахнутыми серыми омутами мерцали напряженным разумом глаза. Евгений проник в их глубину, дрогнул: там ледниковыми пластами заморожено мерцала безысходная тоска.
– Я вас не знаю, – взвихрился в памяти Чукалина набор знакомых лиц. Но этого там не было.
– Немудрено, мы видимся впервые. Но это не помешало тебе отчебучить передо мной свой супер-ультра–си.
– В вашу честь.
– Вот видишь… а я, неблагодарная, не восторгнулась. И чепчик вверх не бросила.
– Вы меня знаете?
– Само собой. Про вундеркинда Женечку вся эс-эс-эсерия трезвонит в лапоть.
Отторгающе и непонятно жестко дразнилась гостья, вонзая в него холодную пытливость взгляда.
– Я вас сердечно приветствую, Виолетта Павловна, – непохожий на себя, с какой-то виноватой суетой возник рядом бригадир. Захватил в ладони царственно протянутую руку, разнежено и осторожно тиская ее.
– Здравствуйте, Витенька, здравствуйте, голубчик, – по родственному отозвалась Виолетта. – Все реже к нам визиты. Бабушка тоскует ведь.
– Работа, будь она неладна, – сокрушенно вздохнул бригадир, – на части рвут, ни продыху, ни выходных. Чего же мы стоим? Борщ стынет. Не откажите отобедать с нами. По запахам – постарались поварихи.
– Семеро с сошкой, одна из леса с ложкой, – качнула головой в отказе гостья. – Не заработала я обед, Витенька. Особенно в такой … вундеркиндовой компании. И домой пора.
– Обидите бригаду, Виолетта Павловна, – взмолился Тихоненко. – Евген, хоть ты скажи!
– Сударыня, в его зазыве уважение, на грани обожания. Бригаду вы действительно обидите, – сказал Чукалин в прохладно-учтивом нейтралитете: его, держали почему-то в прихожке перед чертогами Знакомства.
– Экий мажордомный стиль у вас, Чукалин, – сказала Виолетта: в мучительной раздвоенности расслоился разум – увиденное наяву не совпадало с тем знанием о парне, что гневно отвращало от него.
– Вы знаете меня, – сказал Чукалин, уже не сомневаясь. – Откуда?
– Не мучайся, дитёныш, – скупо усмехнулась гостья. – Мир тесен. Всего десять лет назад передо мной и Вероникой Щегловой – студентками Лесгафта, вот так же резво скакал под Питером по травам сокурсник наш и твой нынешний тренер в Грозном Геночка Омельченко. Мы до сих пор раз в год черкаем по письмецу друг другу. Мир мал и тесен, вокалист Чукалин. Так постарайся не плевать в колодцы.
– Омельченко упоминал обо мне в письмах…
– Упоминают о знакомых. Ты – не знакомый, ты его пот и кровь, его изделие. И главная надежда стать при тебе Заслуженным на чемпионате Европе. Который ты так нагло отфутболил. Увы – роскошный ученик Геннадия, как оказалось, – суть куртизанка, меняющая мужиков за деньги. К примеру, тренера Омельченко – на денежного босса Тихоненко.
…Она ударила без жалости, под дых, при бригадире. Ибо люто ненавидела предательство среди мужчин и исповедовала пожизненно солидарность аборигенов-лесгафтовцев.
Все стало ясно. Его, чукалинский выбор: спеть на премьере Гремина в «Евгении Онегине», и отказаться от первенства Европы так сокрушительно ударил по Омельченко, что отозвался эхом в этой вот… безжалостной русалке.