– Я объяснял причины Омельченко, декану и Бадмаеву растолковал, – глотал и не мог проглотить Евген колючий, встопорщившийся в горле комок.
– И что Бадмаев?
– Он согласился со мной.
– Непостижимо… тогда я ничего не понимаю... если ты не лжешь.
– Вы знаете Бадмаева?
– Бадмаева обязан знать любой, кто исповедует Толстого и Пьера де Кубертена.
– Вам разве не писал Омельченко? Бадмаев мой учитель.
– Мне надо знать подробности, Евгений. Я их должна узнать… если позволишь. Мы вечером поговорим ведь?
Она почти что умоляла. В распахнуто незащищенном разуме ее вдруг вспышкою нарисовался чей-то образ. Чукалин увидел заостренно резкие черты лица, пропитанные черно-фиолетовым свеченьем. Лицо с пустынно-мертвыми глазницами фосфоресцировало эманацией распада. И был этот распад столь тягостно необратим, пронизывал женщину протуберанцами горя столь свирепо, что боль ее и эта ноша, засевшие внутри, захватили Чукалина водоворотом состраданья.
В нем осеклось дыхание от щемящей жалости. И здесь вдруг высветился ликующим торжеством гремящий овациями зал на премьере… он – Гремин на авансцене… стучат смычки по скрипкам в оркестровой яме... глаза оркестрантов, облучающие его приязнью... Дурманный, наркотический зыбун. Как и пропущенный, перспективно фанфарный для него чемпионат по акробатике Европы с освоенным супер-ультра-си. Не вырвешься, коль засосет. А потому – обрыв того и другого – пусть даже с кровью, своею и чужой. Коль рвать – так сразу, с глаз долой и вон из памяти.
– Витенька, прости, сейчас не смогу с вами за стол, Светозара в гробу уж сутки перед глазами стоит, – сказала со щемящей, виноватою тоской Виолетта. – Я вечером зайду к вам, помянем Оседня со Светозарой... попьем чайку с Георгиевной, и вот с Евгеном – коль не прогоните.
Она порывисто и торопливо развернулась. Пошла к селу летящим шагом, натягивая цепенеющей спиной жгуты мужских, прилипших взглядов. Непобедимо, наперекор всему цвело, благоухало в уходящей зрелое совершенство. Удалялась Ева, давно готовая к соитию и детородству: это источало все естесство ее.
– Степаныч, кто она? – Чукалин все еще подрагивал в едва приметном ознобе.
– Запал ты, парень… что, хороша принцесса?
– Королева, бригадир, – угрюмо уточнил Чукалин.
– Наш завуч в школе, по вечерам ведет секцию гимнастики, одна из лучших в области, как тренер. Запа-а-ал, Евгений… но тут как в танке – глухо. Понял? Терпи.
– Давай – ка сменим тему, – сказал Чукалин.
– Во-во. Я тоже «за». Пошли, едрена вошь, брюхо подвело. Ну, борщ сварганили, шибает через ноздри наповал!
…Они уже вступали под навес. Чукалин сосредоточенно и напряженно, прокручивая в памяти рухнувший обвалом в душу визит Виолетты, не удержался. Спросил виновато, у Тихоненко:
– Что у нее стряслось, Степаныч? В чем дело: дети, муж?
– Проехали. Забудь. Тебе ж сказали – тут глухо. А кобелю, который к ней нахрапом полезет – оторвем дубовую башку. И на фундамент пустим, для крепости.
Отрывисто и холодно отшил студента бригадир: мужик, односельчанин и защитник королевы Виолетты.
ГЛАВА 42
Сотрясалась гора Синай, вся заволоченая дымом, ибо низвергнулся на нее Всемогущий из выси в слепящем и трубном пришествии. Услышал его зов и предостережение Моисей: «Иди ко мне. Но пусть не порывается народ видеть меня, чтобы не пали многие из него. Очертите гору и не должны ступать за эту черту». И пошел на зов Моисей, восходя по дрожащей и крутой тверди в неведомое и нависшее возмездие за сотворенное с Египтом. Изнывала душа в жестокой несовместимости явлений, что обрушились на него и на которые не было ответа. Взойдя в дыму к вершине, увидел Моисей уже знакомый и желанный облик: тот самый – Первый, в сияющей небесным блеском оболочке стоял перед ним.
– Я здесь по твоему зову, Господи, – склонился Моисей.
– Злословишь, неразумный! – отвергнул гневно обращение сошедший с выси. – Всуе треплешь имя Господне! Рядом с Ним все мы лишь пыль пустыни.
– Явившись второй раз в горящем пламени куста, ты сам назвался Господом.
– То был не я. Обманный облик Господа напялил на себя брат мой.
– Благодарю тебя, Маль ах (господин – др.евр.) за истину. С ней легче принимать твое возмездие.
– Ты различил подмену?
– Сомнение настигло, когда Госп… когда твой брат послал меня вести Хабиру в чужие земли с молоком и медом – чтобы отнять их. Мои потуги отказаться пресекались его неодолимой волей… что я мог сделать, я червь пред ним…