Туземный вой и вопли сменялись гулом потрясения. Вулкан сникал. Утробный рык и рокот затихали, проваливаясь в подземные глубины.
– Жди, Моисей, – сказал Бафомет, – и обучай людей Закону моему. Он здесь.
Толкнул копытом брякнувший мешок.
– Учить и ждать… чего, наш Адонаи? – едва ворочал языком царек, истерзанный стихией изверженья и появлением укротителя его: еще ни разу Всемогущий господин их не появлялся здесь в таком обличье.
– Здесь скоро будут племена Хабиру из Египта. Возьмешь на всех еды, питья. Возглавишь всех и поведешь в пустыню со своим народом.
– Нам покидать дома свои… сады и скот?! – не мог оправиться от рухнувшего на всех изгнания Моисей.
– Я усмирил гнев Духов подземелья ненадолго. Они проснутся, как только я оставлю вас вниманьем. И лава все испепелит.
– Отныне домом нашим станет пустыня?
– Когда изучите Закон мой и пропитаетесь им до последней мышцы, я поведу вас в земли Ханаана, где реки молока и меда. И будет вашим все.
– Мы испытаем на себе всю силу ханаанеян… она неодолима! – в отчаянии взмолился Моисей.
– Закон мой возбудит вас мощью. Эйма и цира (ужас и шершней) пошлю перед тобой. И буду обращать к тебе тыл всех врагов твоих: ханаанеян, евсеев, амореев и хеттеев, ферезеев и иевусеев. Ве – гихэхадтив! Ва йаку ле-фи харев! (Уничтожу их следы! Поражу острием меча!) Вы овладеете народами, которые больше и сильнее вас, когда в вас вселятсяся Тора и Мишна, Талмуд, Невиим и Кетувим. То мой Закон!
Ки шэми бэ– кирбо (Ибо имя мое внутри него)
– Когда придут Хабиру… мне их возглавить, Адонаи? Но все стада людские идут за вожаками… разве там нет того, кто их ведет?
– Он есть и ты заменишь его имя именем своим. Оно такое же.
– И мне позволят это сделать без войны и крови?
– Так будет. Готовься.
Бог развернулся. Взмахнул крылами. Огрузлым, тяжким вихревым подъемом взобрался в высоту, истаивая в жаркой, красноватой мгле. Исчез.
…Ночь опустилась на пустыню. Вобрала в зыбкость полусвета людскую утомленность, пот, злобное бессилье. Распластано валялись, остывая на песке, прожаренные солнцем мощи, едва обтянутые кожей.
Два раза в день: с восходом и на закате съедали горсть сушеных фиников, кусок маисовой лепешки. Вода – гоморра на десятерых, на трое суток. Уже едва плескалась обжигающая влага на донцах глиняных корчаг.
Но неизбежен и неумолим был Моисей и клан его левитов, врезавшие в озлобленность мозгов святые постулаты Декалога:
«Не убивай».
«Не делайте себе богов серебряных и золотых, не делайте себе».
«Не кради».
«Не желай дома и жены ближнего своего».
И так – по два, по три часа подобного.
…Затихли шорохи и голоса в оцепеневшем необъятном стане.
Спал, сжав в руке свой жезл Пророк – в тройном кольце сподвижников его. Боролась стража с гнетущим наползаньем сна. Луну, взиравшую с чистейшей высоты колдовским, круглым ликом, заволокло вдруг черною, откуда-то приплывшею куделью.
К полуночи неодолимая, неведомая воля сомкнула стражам веки. Они валились на песок. Последний из них рухнул, сжимая рукоять меча закаменевшей кистью.
Шагах в пятнадцати бесплотно и бесшумно приподнялась тень. Поднявшийся прислушался. Толкнул, соседа в бок. Тот – близлежащего. Вставали силуэты, подтягивались к спящему кольцу охраны.
Главарь мятежников вырыл из песка зарытый еще вечером булыжник. Неслышно извлекали камни из хурджинов, из-под песка все остальные.
Главарь прицелился, метнул камень в средину круга, окольцованного стражей. Мгновение спусти из темноты чуть слышно хрустнуло ребро грудины. Содрогнулся и застонал Моше. И тотчас, пронизавши сумрак, сорвалась с рук стая каменьев: дробила кости рук и ног, впивалась, рвала тело у Пророка, поведшего всех к очищенью.
Все стихло. Плавали в бездонном забытьи левиты, спал Аарон. Над его братом, почти засыпав тело, бугрился холм каменьев. В разбитой голове Пророка истаивал последний просверк Декалога: «НЕ УБИВАЙ».
ГЛАВА 43
Воркующе и осторожно приступила к делу жрица Юфь, ибо всем им предстояло унести в глубины моря с этих хазарских песков не только ликованье сытой плоти, но и насыщенную древним обрядом память. А она нуждалась в точных деталях сотворенного: где, когда, как вела себя в обряде жертва, и, главное – она должна сама сказать все о себе.
– Как звать тебя, мой ангел? – спросила Юфь. Молчала жертва, осмысливая происходящее, и темной предгрозовой невзгодой, предчувствием страданья полнились детские глаза.