– Ты засандалил ему пулю в правый глаз. А выпала она из задницы. Все в точности с рецептом Армянского радио. Он умудрился отбежать метров на двадцать и издох от одной твоей пули. Хотя в нем сидит штук двадцать наших. Шкуру полагается обмыть.
Ашот сказал команде что-то по-армянски. Оцепеневший в сомнабуле отроческого, лет двадцать не испытанного счастья, смотрел Василий на приготовленья. На полированом, с темными узорами подносе резали копченое мясо и лаваш. Раскладывали в чаши виноград и расставляли старинные, с серебряной чеканкой кубки. Разлили в них багряно-черное вино. Ашот поднял полный кубок.
– Времени мало, я буду краток. Василий-джан, когда-то ты бросил на пол ринга турко-человека, похожего на гориллу. Два дня назад ты наказал смертью зверя, похожего на туркочеловека. Мы пьем за тот момент, когда ты победишь всю свору агро-мутантов, которые опасней и подлее вышеназванных субъектов. За твой Разум и твой талант Кормильца с большой буквы. Тебя ведут ОНИ. За НИХ и за тебя.
– Мы что, вот так вот выпьем и пойдем?
– Времени мало, Вася-джан.
– Пошли вы. Я не буду пить.
– Это почему?
– Недостойно-мелкий, национально-бздюшный тост – с ленивой наглостью пожал плечами Прохоров. Серели в задавленном гневе лица армян, окружавших тамаду – Проводника.
– Ты… не проспался, что ли, Прохоров? – спросил Григорян.
– Наоборот, я переспал, перенабрался сил. А мне здесь затыкают рот и не дают сказать, поскольку у кого-то мало времени.
– Ну говори.
– Твой тост Ашотик-джан, ублюдочно кастрирован, – еще раз шарахнул с наслаждением Василий. Он выдавал сполна за пережитое: за кукловодные Ашотовские выкрутасы перед этим, а так же за «возьми ракетницу и застрелись». Продолжил.
– Твой тост неполноценный. Поскольку в нем не упомянута Армения с ее армянскою горою Арарат. Я не могу выпить это божественное вино, пока не скажу о великой, многострадальной империи Урарту, куда Создатель поместил священный Масис (Арарат). Волею Создателя ОНИ вели Ковчег по океанам и встретили его на Масисе колосьями зерна, травою для скота – Галегой. Я пью за то, что все события планеты и все свершенья человека причастны к Ноеву Ковчегу. На всем, что делается в мире, лежит священный отблеск ИХ корабля, который исцеляет до сих пор. Я пью за тех, кто сохраняет о нем память, кто стережет тропу к нему. Я и мое дело ничто без вашей Зоны, ведущей к Ноеву Ковчегу, без вашей силы и отваги, без вашей верности заветам предков. Они – маяк для человечества, чтоб не блуждать впотьмах. Я пью за то, чтобы день над Арменией был всегда длиннее ночи, за то, чтобы сытых в мире стало многократно больше, чем голодных, за то, чтобы ваша Зона расширилась и снова стала империей Урарту. Вы принимаете мое алаверды?
Молчал, крутил лишь головой и вытирал слезу маленький Ашот, размазанный по стенке великим хлеборобом Васей.
Они выпили, отсмаковали тягучую нектарность араратского вина. Затем собрались, вышли из пещеры и отправились по Зоне – малой Родине – к большой. А привкус пряного, благоуханного напитка в горле хлебороба струил к его ноздрям и сердцу нерасторжимый аромат единства хлеба и вина, единства столь же вековечного, как вековечен этно – симбиоз славян и арменоидов, как вековечны геноцид и ненависть к этим трудогольным этносам у Безымянного Зверя.
– Подъем! – скомандовал с ефрейторской настырностью голос из ниоткуда.
Прохоров пробуждался. Открыл глаза. Взгляд уперся в стену: часы показывали десять утра. Под ними висела изящная, с красной окантовкой соломенная мухобойка. Глаза Василия расползлись в усмешке: Ашот держал слово, мухобойка от Армянского радио присутствовала – не было лишь мух. Отчетливыми, пряными мазками внедрилисьь в память видения последних суток: трепещущая зеленая сочность травы под ветром, палатка на каменистом берегу, зеркальная бездонность Севана с впечатанными в нее облаками, текущими над головой… серебряное веретено рыбы с разявленой зубастой пастью.
Облитая хрустальной брызгой форель, взорвавши водяную гладь, с предсмертной яростью ввинчивалась в воздух на конце лески.
Василий сел. Безостановочно прокручивалась в голове череда кадров рыбалки: кипящая в черном котелке уха… слитный звон цикад. Эту благодать непрошено и хищно продрало вдруг шершавое виденье: ревущая и смрадная башка медведя приблизилась, нависла сверху… неведомая стая лопоухих псов клубилась у его ног... продольный черный зев пещеры перед лицом…обвисшее, недвижимое тело Ашота на плечах Василия гнет к земле. Прохоров дрогнул: видение пронзило безысходностью – их настигала когтистая лапа зверя.