Истекали капелью пахучего жира шампура с готовым шашлыком на блюде, перезревала в холодильнике икра кутумов – а Властелин безмолвствовал.
Сгущалось грозное молчание и в Бездне над их головами. Угрюмый, черно-фиолетовый окрас вползал в недавно сияющий ультрамарин каспийского побережья, неотвратимо пожирая голубые островки над горизонтом.
– Продолжим! – наконец выпуталась из тенет памяти воля Властелина. С зоркостью грифа поворачивалась его голова, озирая свои владения вокруг, где витали Духи его прапредков, каганов Хазарии – Сабриэля 1 и Обадия, Хискии и Манасии 1, Ниссии и Менегема, Вениамина и Аарона.
Уже готов их Сцидо Амафрейкес! Пора было вершить все остальное, чего требовало тело и желудок.
Но прежде – распалить и довести до срыва так и не просвеченного до конца Иосифа.
Ядир толкнулся спиной о дерево и зашагал к трем стражникам, стоявшим у кромки леса. Иосиф глыбился средь них матерым, зачехленным в кожу легионером Рима.
Он отрешенно высился над ними, опираясь о секиру: жег в памяти, не отпускал хруст маленьких костей под его гвоздями.
Ядир неторопливо приближался, лип к лицу Иосифа брезгливо стерегущим взглядом. Главный страж опускался на одно колено. Телохранители, опередив его, уже стояли на коленях, зарывшись ими в прогрето рыхлую сыпучесть песка.
Владыка подошел. И молча, цепко ухватив за руку главного, дернул его вверх. Тот встал, не поднимая век, зашторивших тоскливую свирепость глаз. Правая рука его, держащая секиру, взялась короткой дрожью. На кулаке, что стискивал цепким хватом рукоятку, белели костяшки пальцев.
– Идем, красавица Иосифина ,– позвал с хрипатой нежностью Владыка, – идем в работу, кобылица.
Он обозвал Иосифа – Иосифиной, чье имя дребезжащим звоном при Нероне пронизывало каждый закоулок Рима.
– Ты ведь не хуже той куртизанки в случках? Все говорили – на ней верещал в экстазах сам Нерон. Ты, кажется, ее потомок, её и Флавия, воина Иудеи против Рима и через время – сторожевого пса, натравленного на нас, зилотов, Римом. Так ты потомок их? Тебя назвали так в честь четеры? – Он добивался от Иосифа согласия быть Иосифиной, он ждал ответа. И не получал его.
Иосифа назвали так в честь предка иудея Флавия – укротителя, поставленного Римом над скопищем зилотов, фарисеев, саддукеев – нахраписто-бесстыжих, ненасытных, отчаянных и наглых, трусливых и непредсказуемо бесстрашных: плодивших на окраине империи хаос и гнусь, кровавые сполохи мародерства.
Иосиф Флавий не пожелал марать в крови сородичей свой меч. Они же и поставили ему в вину все это. И издевались, сколотив гробницу для него. Изображая похороны, царапали лицо и выли, плевались, рожи корчили, вихлялись, хороня римского холуя – «блядь Иосифину» – за сверхдоступность его зада пред Нероном.
Четыре города из Галлилеи, где был начальником Иосиф, отпали от империи, примкнув к восставшим против Рима: Сепфорис, Гамала, Гиехала и Тивериада.
Иосиф с войском Рима, размещенным в лодках, прибыл озером в Тивериаду, готовый сечь и жечь всех – в случае отказа подчиниться.
С телохранителем Леви подплыл к воротам и приказал всем иудеям, кто выл на стенах в мокрых штанах от страха – спустить к нему зачинщика и подстрекателя.
Предчувствуя свирепое возмездие за бунт, восставшие связали и спустили сверху Клита. Тот – иудей Бне-Бабы, ползал на коленях, вымаливая жизнь. Иосиф, разрезав путы, бросил нагадившей мокрице меч:
– Твоя ослиная башка останется на шее. Возьми клинок и в назиданье всем сам отруби себе по локоть руку.
Клит, вереща от страха, рубанул, оставив целой кость – под вопли и насмешки воспрянувших, и тут же охамевших осажденных:
– Ты не зилот, а моисеевский болтун из ессеев! Ты можешь лишь замахиваться, но не бить! Ты не Иосиф, ты – Иосифина! Тьфу на тебя, слизняк, жалеющий врага!
…Ядир довел Иосифа до дуба. Пригнул, уткнув лбом в ствол. Зашедши сзади, раздвинул ему ноги. Поодаль, в двух шагах торчали истуканами два цербера – телохранители Владыки. В гляделках разгоралась оторопь, насмешка.
Иосиф, корчась в бессильной муке, скосил глаза. Увидел позади: взбухает, поднимается меж ног мучителя усыпанный алмазами чехол – тугой, уже распертый плотью. Ядир развязывал тесемки на крестце. Стянул чехол. И обнажился розово набухший, обрезанный, торчащий фаллос – вполне ослиного размера. Ядир приставил его к ягодицам стража. Опершись пальцами о ствол, стал вдавливать в раба, со свистом втягивая воздух сквозь зубы. Вихляясь в озверелом буйстве, заговорил: