– Ну, как, Иосифина? Не зажимайся, расслабь окорока… познавший меня раз, сам приползает ко вторичной случке, а ты…
Он не успел договорить: рванулась и исчезла перед ним телесная и жаркая опора. Уткнувшись пальцами в дубовую кору, храпя в прервавшемся экстазе, он все еще стоял с торчащим дрыном, когда из-за спины со свистом понеслось к его голове лезвие секиры.
Скорей затылком, а не глазом, поймав сверкающее приближенье, он бросил вниз плешивый свой калган – меж рук. И тут же нещадный хлест бритвенно острой стали плашмя скользнул по полушарию затылка. Сноп искр рванул из глаз Ядира.
Секира, срезав лоскут голой кожи с плеши, хищно хрястнула и въелась в древесину дуба. Игриво, веером скакнули, отлетев, четыре пальца Властелина. И из обрубков цвикнули багряные фонтанчики.
Ядир рванулся прочь, споткнулся, рухнул на спину. Четыре красных струйки из отчекрыженных фаланг все еще били живчиками из руки, пропитывая клейковиной песок и жухлую траву.
Рыча и подвывая в двух шагах, Иосиф рвал из дуба увязнувшее намертво лезвие секиры, скосив налитый бешенством глаз на раскоряченного, с торчащим фаллосом Владыку.
Телохранители, взрыв сандалетами песок летели к главарю в прыжке. Обрушились втроем на стража, подминая. В остервенелой, дикой свалке рухнули на землю. Заученным приемом поймали, наконец, шею бунтаря, сдавили, что было сил, и выдернули сталь ножа из ножен. Еще мгновение и он проник бы в грудь меж ребер «бляди-Иосифины», но тут взревел Ядир:
– Ша-а, гниды! Ша! – орал не Властелин-шпана с Одесского кичмана, утихомиривая хипеш толковища.
– Связать его, – чуть погодя сел голосом Владыка.
Встал на колени. Поднялся на ноги, с хлюпом всасывая воздух. Целой, пятипалой рукой притронулся к затылку, зашипел. Поднес ладонь к глазам: на ней багрово расползалась кровяная клякса.
У ног хрипел и дергал головой полузадушенный и связанный бунтарь, взбесившийся потомок слизняков ессев.
Владыка, не успев расставить ноги, не удержал в себе, пустил по ляжкам в землю горячую струю. Кривясь от боли в пальцах и затылке гоготнул: Его Величество хоть и запоздало, обоссалось!
Закончив поливать песок, с прилипчивым и жадным любопытством поднес к глазам, стал исследовать обрубок кисти. Запекшаяся на обрубках пальцев кровь непостижимо быстро обсыхала, шелушилась. Под ней уже просвечивала нежно розовая ткань: в нем началась регенерация. Это пока оставлено ему! До завтрашней ревизии.
Слепящим, блеском вдруг полоснуло по глазам. С надсадным треском над дубом разодралось небо и нестерпимый грохот, ударив по ушам, шершавой спицей проник под черепа компашки. Ядир присел: разнолобковые сверлили воздух синхронным визгом.
Ультрамариново-утробной чернотой клубился небосвод над побережьем. Спустя мгновенье, из-за леса, согнув в дугу вершины вековых дубов, свистящею лавиной выметнулся вихрь, тысячетонною метлою шваркнул по глади моря. Зеленой саранчою взвихрилась туча сорванной листвы. Рванулись в бешеный полет тряпье, газетные листы.
Вихрь налетел повторно. Мангал задрал две ножки, завалился на бок. И медный таз с обугленными простынями, что дотлевали в нем, с лязгом отрыгнул экстракт обряда, добычу всего дня – в песок.
Ядир, надсаживаясь, орал:
– Всю тряхомудию оставить! В лодку!
Наткнувшись взглядом на Лабуха, припомнил бунт (не много ль на сегодня?!) определил судьбу тапера:
– Вот этому – выпустить кишки.
Телохранитель дернулся к сидящему гибриду. Но не успел. Ушастый, всклоченный зверек, в непостижимо-резвом старте подпрыгнул и вцепился в крестовину – с распятым, уже остывшим мучеником-младенцем.
Через мгновение юркий шерстяной комок уже сидел в ветвях над головами. И, угнездившись в кряжистой развилке, заухал, заверещал хрипато в давно копившемся враждебном отторжении этой кровожадной стаи, поскольку в суть его изначально была впрыснута очеловечивающая Гармония созвучий, которую в веках копили, создавали избранные Богом:
– Плебеи! Хамы! Грязные шакалы! Макаки голожопые! Вам место всем в сортире, с червями копошится! Вы все – отбросы!
Ядир, разинув рот, внимал. Опомнившись, выдавил сквозь спазмы в горле (кошмар, как все кончается!)
– Иосифину – в лодку. А эту падаль – в воду.
Он указал на тельце воина-младенца. К распятому метнулся телохранитель. Второй, рывком поддернув связанные ноги Иосифа, поволок его к лодке, чертя затылком вялого, оглушенного бунтаря, борозду в песке.
Первый телохранитель, разрезав полотняные жгуты на ножках малыша, дернул и с хрустом отодрал от вбитого гвоздя обескровленную ноженку.