Не поспешил и не спас никто, ни два архонта: Энки с Энлилем, ни, тем более, Создатель, отвернувшие лики от блудосмердящего. Чья участь ничему не научила остальных.
Застывшая под сосной плоть Евгена коченела, охлаждаясь. Температура тела вплотную опускалась к предутренней двадцатиградусной прохладе: чуть различимо, тридцатью ударами в минуту срабатывало сердце, поддерживая тело в сомадхи – анабиозе.
Меж тем сознание и разум, подключившись к вечности, заворожено плыли в ней, омываясь неисчислимостью исторических панорам. Здесь, под сосной, сгущенно, замедленно текли минуты. Там, на верху – века.
Вот жжет Александрийскую библиотеку Македонский. Безжалостная хищность воина, дорвавшегося до победы, разлита на лице, искляксанном бликами пожара.
Захлестывает, погребает вздыбленное белогривье моря Атлантиду.
Крылатый, рафинадного окраса конь Пегас сопровождает и ведет под облаками KА-GIR архонта Энки – к пещере циклопа Полифема. Тибетский лама, читая мантры, скользящим осторожным шагом входит в пчелиный улей, размером с небольшую баню…улей вибрирует от слаженного мощного оркестра пчел, где каждая пчела размером с воробья, свирепо уступая заклинаньям ламы, смиряет свой рефлекс защиты. И показавшись на пороге вновь, тибетский маг сгибается от тяжести корчаги с медом, несомой перед грудью.
Возникла панорама сине-черного размаха моря под скалой. На краю скалы сгрудилась, окольцованная пулеметами, сотня офицеров: оторванные рукава под золотом погон, рванье мундиров, в прорехах рубленые, колотые раны… вместо иных лиц – избитый мясной фарш со студенистыми потеками выколотых глаз.
За пулеметами расставив кожаные ноги в галифе, смакует все происходящее ладная бабенка. Наброшена на плечи кожаная тужурка. Вдоль алебастрово белых, пухлявых, но уже изрезанных морщинами щечек кудрявится смолистая кипень волос. Кровавая нашлепка губ изогнута в восторженной младенческой улыбке. К ней на рысях подкатывается командир расстрельной кодлы:
– Дозвольте начинать, товарищ Залкинд?
Бабенка, качнувшись с пяток на носки, поднимает ручку, облитую багряно-маковой перчаткой. Кричит пронзительно, охваченная сладострастной дрожью: «За дело революции, огонь по врагам, товарищи!
Пулеметный слитный треск недолог. На краю обрыва громоздится сотня трупов и кожано-кудрявый ангелок в галифе идет к ним. Ее перчатка тычет в раны, в лица, выворачивает веки – не уцелел ли кто. Лицо стянуто судорогой омерзения: так скалится волчица, разодравшая рысенка – шибает в ноздри ненавистный чужеВИДный дух.
…От трупов, сброшенных со скалы, на мили растекается по морю кроваво-красная необозримость.
Видения, информо-сгустки чередою пропитывали мозг Евгена. Но нарастала, изводила сосущая неполноценность происходящего. Тоска копилась, разбухала, пока не оформилась в неодолимое желание: увидеть тотчас Виолетту.
Взвихрив пространственно-временную субстанцию, он прорвал ее и перенесся в нынешнюю ночь. Зависнув, незримым и бесплотным наблюдателем под беленым потолком, он вбирал в себя желанный облик Виолетты. Просачиваясь флюидной эманацией в ее плоть, смакуя до изнеможения, запах духов ее, волос и тела, он мучился, терзаясь в несовместимости их сущностей – эфирной и материальной.
Она, недостижимая, завернутая в белый саван ночной рубашки, склонившись над расстеленной постелью, взбивала накрахмаленную пышность подушки. Она все еще не знала, будет ли допущена в последний раз коснуться святой супружеской плоти – и потому не вынимала шпилек из волос, держа их стянутыми в монашески тугой и покаянный узел. Точеное лицо с запавшим, темным полукружьем под глазами было иссушено бессонной ночью, но более всего – предчувствием беды. Здесь в одиночной камере для итогового пребывания воина, на нее обрушилось и раздавило понимание: мужа отпустили проститься с ней.
«Виола… ласточка… голубка… я пропадаю без тебя…» – Евгений втек в нее своей иступленной надеждой. Она содрогнулась, отпрянув от постели.
– Кто?!
Узнала. И удержав в себе панический и жалкий вскрик, окаменела. Чуть шевеля губами неслышно выдохнула:
– Ты здесь?!
«Что будем делать?!.
– Уходи. Он же назвал тебя мужчиной.
«Я не могу уйти…».
– Да уходи же, дрянь… ты знаешь, что с ним происходит… не отравляй ему последние часы!
«Я просил его уехать к Аверьяну – там было спасение!».
– Мальчишка… кто его туда отпустит?!
Розовая полутьма, напитанная излучением ночника молчала. И уже не удивляясь ничему (не было сил изумляться заговорившей с ней пустоте), стала вкладывать в нее Виолетта единственно доступный довод для истерзанного первой любовью парня: