– Твою дивизию, неужто студент?!
– За две секунды переломал «Бульдогу» кости и отключил.
– Доходит или дошел уже?
Утятин, перебросив руку через сиденье, нащупал пульс на шее Бульдошина. Артериальный ручеек еще сочился чуть различимыми толчками пульса.
– Еще не дошел. Но, кажется… доходит.
– Скорую из райцентра вызвал?
– Пока не удалось. Работал со студентом.
– Ай да кадр, все ясно, аверьяновец. Ну надо же… самого «Бульдога»! Что ж, дело сделано. По-моему вы засиделись в капитанах, капитан Утятин.
– Вам виднее, товарищ полковник. Разрешите действовать?
– Работай, Игнат Михайлович. И боже упаси тебя теперь проворонить Чукалина. Доставь в Контору любой ценой, слышишь, любой, но целым и здоровым. Работать с ним буду я лично. Конец связи.
…Виолетта захлебываясь в плаче:
– Прости, Николенька… прости!
Ощутив руку Чукалина, отдернула плечо.
Встала через силу. Выпрямилась. Размеренно и тускло подвела итог всей предыдущей жизни и последним суткам, которые все выжгли в ней до пепелища:
– Тебя здесь больше не должно быть. Никогда не должно. Возьми Николушку. Прощайте.
Евген, приравненный к покойнику, пронизанный последним отторжением, с тоской ощутил: кольцо сомкнулось. Он был свободен, как подобает кшатрию. А значит, беспощаден в пределах своей кармы.
Чукалин, усаженный за руль капитаном, вел машину. Сзади его затылка маячил пистолет. Рука у капитана затекла. И он положил кулак с оружием на спинку сидения. Теперь дуло упиралось в бычий загривок студента садистскими тычками било в него на кочках. В багажнике лежал майор Заварзин. Белено-известковое лицо его терлось о запасное колесо.
Прижатый задом капитана к спинке сиденья стонал очнувшийся сержант.
– Из Куйбышева нас везли сюда по асфальту. Вы заставили ехать по лесу. Зачем? – спросил Чукалин.
– Рули, студент. И по возможности, без болтовни. Устал я от всех вас, от этой ночи.
– Херр оберст-лейтенант, – позвал, не оборачиваясь, студент.
– Ты это мне? – помедлив, удивился капитан.
– Вам, вам. Скажите, оберст-лейтенант, что чувствует херр офицер, когда с него снимают звезду и обзывают нецензурными словами.
– С меня ни разу не снимали. Это, во-первых. Во-вторых. Если ты, говнюк, еще раз отроешь рот и назовешь меня фашистским званием...
– Пардон, херр оберст-лейтенант. По-вашему, что чувствует заросший бородой, облепленный коростой, вшами пятидесятилетний лейтенант на дне вонючей ямы, когда ему на голову льют содержимое ночного горшка?
– Останови машину.
– Яволь, херр оберст-лейтенант.
Чукалин, вывернув с лесной дороги с разгона, вырулил в притирку меж двух сосен, ударил по тормозу. С тупым приглушенным стуком уткнулась лбом в сиденье голова капитана. Ее тотчас накрыла сверху и придавила горячая чугунной тяжести ладонь. Руку его, с пистолетом, инерционно-ткнувшуюся над сиденьем, зажало у самого стекла в живом капкане.
Ошеломленно дернувшись, он тот час ощутил, как развернули его кисть с пистолетом, в ней что-то хрустнуло. Утятин вскрикнул. Горячая ладонь на затылке нещадно, цепко сжалась. И ущемив пучок волос, дернула голову капитана вверх. В полуметре перед ним маячило и расплывалось лицо студента. Сталисто-раскаленные зрачки его проникли в обморочный студень капитанских глаз. Достигли дна, обшаривая закоулки капитанского грядущего бытия. Познали его.
– Ты будешь лейтенантом, капитан, – сказал Чукалин. – С твоих погон исчезнут две звезды под нехорошие и грубые слова начальства. Через двадцать лет ты рухнешь в этом звании на дно чеченской ямы в Центорое. Тебя захватят в плен, когда ты привезешь оружие чеченцам. Заросший бородой, во вшах и нечистотах, ты не дождешься выкупа за подлую твою душонку. И проведешь остаток жизни в качестве раба, среди коровьего, овечьего дерьма. Теперь забудь об этом, чтобы до срока не свихнуться.
Ладонь Чукалина скользнула с затылка капитана на его шею. Сжалась, передавив артерии. Сознание Утятина искристо вспыхнуло плазменными брызгами. Потом они погасли.
Чукалин вышел из машины.
Во всю сиял слепящею голубизною день. Сосны великаны обступали рыже-песчанную дорогу. Она врезалась бурым стволовым тоннелем в лесной массив. В переплетениях черно-зеленых крон впереди едва приметно проступало ажурное плетение гигантского радара – мачты: там была воинская часть. Утробно, чужеродно где-то в полукилометре урчал могучий дизель.
В машине требовательно зазуммерила рация. Чукалин открыл дверь машины, поднял трубку.
– Докладывайте, капитан. Вы где?