В последнее время соорудил отец Карлуше лестницу: набил планки на шестиметровую доску и приставил ее к яблоне. Карлуша по ней добирается до вершины и часами сидит там, ветру башку свою многомудрую подставляет, да одно крыло со вторым обрубком распускает. Иногда так заорет, заверещит, а в голосе тоска человечья – аж мороз по коже. Всех соседей переполошил. Признаться у меня к нему притупилась оголтелая злость, иногда даже жалко тварь божью, точнее – сатанинскую.
Недавно прочла в «Советской России» коротенькую «сквозь зубы» заметку о новой аграрной технологии Василия Прохорова. Чудеса вытворяет наш крестничек на опытном хозяйстве под Пензой вместе с Шугуровым. Не пашут, не удобряют, не травят землю гербицидами и пестицидами и получают по тридцать центнеров с гектара пшеницы – за счет разбросанной мульчи, разведение на ниве особых червей и еще каких-то хитростей. Меня, в мое время, за такую абракадабру в дурдом упрятали бы.
Взыграла гордость за Васеньку, не обессудь, как за своего сына! Но ведь заклюёт, загонит их в угол академическая сволочь, как Кар-Карыч нашего петуха, сердцем чую.
С тех пор как побывал Василек на твоей «драке» у Аверьяна – ни слуху о нем, ни духу. Не сладкая видно у него доля, как и у отца мученика. Вот кажется и все. Да, сынуля, арык на огороде опять заилился. У отца силы уже не те. Может, приедешь, выберешь дня три, очистишь? Обнимаю, мама».
…Тускло-желтый полусвет завис над площадью перед ДК имени Ленина. Она была абсолютно пуста – как и положено ей быть в это полночное время. И, тем не менее, покинувший последний трамвай и пробравшийся к площади сквозь чащобу сквера, Евген, не выходя из плотной тени акации, включил обзорный радар интуиции. Ощупывая им и взглядом желтушный полумрак, он настороженно и долго вслушивался в тишину, в разлитый над площадью покой. Рефлекс опасности, настроенный на засаду из сторожевиков Конторы, молчал. Здесь Евгена не ждали – по крайней мере, снаружи. Не выходя из плотной тени сквера, он передвинулся из под акации к разлапистой кряжистой липе. Отсюда были видны окна Томина – ночного сторожа ДК. Одно из них, завешенное плотной шторой, струило тепло-красный полусвет. Кузьмич не спал. Пока что везло Чукалину. И везение это возбуждало колючее неудобство: не должно по идее везти в его свирепой, событийной круговерти, замешанной на остервенело-гончем могуществе Конторы.
На стук в окно, спустя минуты, отодвинулась штора.
– Кто? – спросил невидимый в черном окне Томин, бессменный поглощатель и оголтелый почитатель оперных спектаклей Соколова. Вся комната у Кузьмича завешена была снимками премьер, где вездесущий Томин бочком пристраивался к бель-кантовой славе солистов: Кузьмич и Гремин – Чукалин, Кузьмич и Джильда – Кошелева, Кузьмич и Мефистофель – Стадниченко, Кузьмич и Риголетто-Эйдлер.
Теплой приязнью к неистовому меломану обдало сердце Евгена и, размягченный ею, ответил он свидетелю и страстному попутчику своей, пожаром отгоревшей вокальной эпопеи:
– Открой, дядь Леш. Я.
Из-за стекла чуть слышно охнули. Свет в комнате погас. Открылась дверь. Евген шагнул во тьму, настоянную на неистребимо терпком духе увядшей плоти: был Томин вдобавок к меломанству, заядлым препаратором, изготовляя по заказу чучела зверюшек, птиц и обучая этому экзотическому занятию ребятню – в зоокружке при ДК культуры. Практически бесплатно обучал, поскольку ежегодно вставала дыбом социалистическая шерсть на номенклатурном хребте министра культуры СССР, стоящего на страже голожопости русского культ-люда: низ-зя было захапывать аж две зарплаты сторожам Томиным за две работы, жирно будет.
Не зажигая света обнял Кузьмич Чукалина, оповещая жарким шепотом про несусветную кутерьму, взвихрившуюся вкруг него:
– Ты что там натворил?! Из всех клещами сведения про тебя тянули. Соколова дважды в КГБ таскали, раскалывали.
– Дядь Леш, творили не я – они. Я лишь в полсилы сдачи дал за хамство. Теперь в бегах.
– Ой, Женька-а-а… Куды от них денишьси, если вцепились – всю жизню испоганят.
– Есть куда деться. Если поможешь, дядь Леш.
– Что надо? Мне, бобылю, за наших пострадать – сплошное удовольствие. А за тебя, сам знаешь, хоть в воду, хоть в огонь, а хоть бы и на нары.
– Не надо ни в огонь, ни в воду.
– Так направляй, куда.
– В телефонную будку.
– Так вот же телефон, на столе!
– Отсюда не стоит. На трамвайной остановке автомат.
– Знаю.
– Наберешь вот этот номер (он сунул в руку Томина листок), когда ответят, скажешь всего два слова: «пеньжайка и каштан».