– Пень... че?
– Пеньжайка и каштан. Потом смешок в трубку запустишь: схулиганил спьяну в полночь и доволен. И сразу же повесишь трубку.
– Всего то?
– Увы, все. Ни нар, ни воды с огнём тебе не обломится.
– «Пень-жайка и каштан»…с пьяным смехуечком. Ладно, иду. Да, маэстро, вы же, как волк, небось, голодный, я щас чайку и бутербродик…
– Не надо, Алексей Кузьмич. Нет времени.
– Пошарь– ка в холодильнике, на скорую кое-что найдешь.
– На все про все тебе минут сорок-пятьдесят.
– Для верности – часок, я вкругаля через аллейки сквера, там потемнее. Так я пошел… «пеньжайка» значит и «каштан». И ржачку сотворить.
Он вышел, все еще любовно оглядев запаянного в походно-спортивный старенький костюм Евгена. Чукалин шагнул к доске с ключами. Включил настенный ночничёк, всмотрелся. Приметив нужный ключ, снял с гвоздя. И ринувшись неслышным махом в дверь, понесся на пятый этаж Дворца, стремительно одолевая по три ступени темной лестницы: здесь было все изведано, знакомо, щемящее прикипело к сердцу.
…Кузьмич вернулся через час. Все так же успокоительно, уютно светился светом ночничёк в его окне. Прежде чем нырнуть к себе, он огляделся. Ни души, полночный и провальный сон без тени призраков и сновидений накрыл и сквер и площадь: советский, диалектически-марксистский сон. Взгляд Томина, открывшего дверь в свою комнату, наткнулся на сидящего за столом усато-седоватого пижона в очках, лет сорока с набриолиненным головой над разбухшим, мясистым торсом в клетчатой сорочке. Стояла перед ним бутыль «Столичной».
Гость уперся в Кузьмича неломким льдистым взглядом.
– Ты кто… вы как сюда? – каркнул враз осиплым голосом Кузьмич: тоскливо зашлось сердце – уже успели, замели Евгена!
– На земле-е весь род людско-о-ой! – вполголоса взрычал, вломился Мефистофелем в тесную кубатуру комнаты гость. Встопорщил усы в оскале.
– Ах, чтоб тебя! – схватился за сердце Кузьмич – Евген?!
– Ключ от гримерки я повесил на место. В шкафу висели парадные штаны с рубахой Виктора Анатольевича – я позаимствовал на время, вернем дня через два-три. По номеру дозвонился?
– Все, как просил. «Пеньжайка и каштан». Со смехуечком и повесил трубку.
– И что в ответ?
– Само собой, послали.
– Кто?
– Хрипун какой-то, голос как у гусака недорезанного: ты грит, идиот, на время посмотри с твоими шуточками.
– Спасибо, Алексей Кузьмич. Ты сделал все отменно. Ну, будь здоров.
– Ты куда?
– На сцену, посплю немного. Я думаю, они заявятся сюда часа через два-три.
– Неужто вычислят по звонку?
– Обязаны, с их собачьим нюхом. А то заскучаем жить. Начнут тебя расспрашивать.
– И что мне говорить?
– А все, как было. Явился за полночь Чукалин, в спорткостюме и за поллитру попросил сходить, насолить ханыге одному звонком. Твой телефон не работает. А ты…
– А я, забулдыга, за пол литру что хошь и куда хошь, я такой.
– Отлично. Единственное, про что не надо…
– Про грим и одежонку Соколова.
– Ну что б я делал без тебя, Кузьмич.
– Евген, а душу вытрясать начнут: куда ты делся?
– Опять-таки всю правду: дрыхну без задних ног на сцене, туда и посылай. Я ведь там не в первый раз. При Соколове после репетиций заполночь садился за рояль. С последующей ночевкой, чтоб не тащиться в общежитие. Помнишь?
– Еще бы. Ты пел там, играл, а у меня здесь волос дыбом: в гостях у Кузьмича второй Шаляпин:
«На земле-е-е весь род людской …чтит один кумир свяще-еге-еге-нный! – свирепым козлетоном проблеял Кузьмич при сатанински вытаращенных глазах. – А голосина как из преисподней, на весь Дворец… твоя дорога прямиком в Большой…Ой Женька – Женька, что ж ты там натворил, за что власть в тебя вцепилась? Теперь на Колыму ведь, а за что?!
– За то что «хочется им кушать», за то, что мы русские Кузьмич. Что есть преступно, в сущности.
– Ты что это буровишь? – спросил со страхом Кузьмич.
– Что с беркутом? – отметил Евген растрепанную взъерошенность птичьего чучела в углу на подставке.
– Мыши, черт их нюхай! И ведь не тронули паразиты ни сову, ни кукушку, облюбовали самый ценный экземпляр: левое крыло отчекрыжили. Я держатель смастерил, с обрубком скрепил намертво. Но все одно – не то. Наверное, выбросить придется.
– Тогда отдай крыло с держаком. Не жалко?
– Да, ради бога.
Он отцепил от чучела левое крыло, размахом в руку Евгена. Сложил его. Евген упрятал подарок в сумку.
– Зачем тебе?
– Презент. Ну, я пошел. Я ключ возьму от твоей мастерской. Оставлю его в дверях, там в подвале.
И он ушел на сцену, к полночной разношерстной толпе фланирующих призраков, сотканных из озарений Мастеров. Там Мельник с безумною ухмылкой дергал за рванье камзола Спарафучиля, а егозливый и восторженный Ленский, вскочив на горб Риголетто, простирал руки к Татьяне, взывая к ее разуму, не распознавшему чванливую спесь Онегина. Там шастал средь людишек Мефистофель, источая серу, в черном плаще с красным подбоем, там выбирал среди красавиц лучшую проказливый козел и племенной сексмейстер Герцог. И все они, пропитанные страстями своих эпох почтительно склонились пред владеющим таинством бель-канто, перед одним из тех, кто оживлял и воплощал их образы на сценах.