Вошедший сел на театральную софу и оглядев все призрачное сонмище героев, ответил им поклоном, с щемящей нежностью припоминая каждого, кто подарил ему гармонию катарсиса. Над всей этой призрачной компанией сиял таперным бриллиантом реально существующий Яков Самуилович Фейгин, аккомпаниатор и музрук у Соколова – седенькое молчаливое существо в коричневом, потертом костюмчике, с филигранным гармоничным вкусом и абсолютным слухом, чьи застенчивые замечания ловились всеми жадно и исполнялись неукоснительно.
Чукалин лег. Направленно-летящим импульсом нашел в царстве ночи Будхи Мастера Аверьяна. Прильнул к нему, попутно ощутив ответный, радушный отклик соратника по Альма-Матер. Его, Евгена здесь давно, тревожно ждали. Чукалин запустил в сознание Аверьяна проникающую картину: торец пятиэтажки, где он жил – глухая кирпичная стена, подпертая темно-зеленою кроною каштана. В нее свисает сверху, с крыши, трос. Лишь после этого заснул с блаженнейшим восторгом ощущая, как обступают, льнут к нему бродячие призраки на сцене.
Их было четверо в кабинете грозненского генерала Белозерова: он сам, куратор из Москвы – полковник Левин, зам. нач. Куйбышевского КГБ Орясин и психоаналитик Дан, тоже из Москвы, пристегнутый к левинской команде. Московские спецы возглавили пять групп из «наружных следаков» Грозного и Куйбышева, расставленых по объектам республики: дом Чукалиных в Гудермесе, институт и общежитие, квартиры Соколова и Аверьяна Бадмаева.
Уже около часа обсасывался всеми звонок в квартиру Аверьяна: «Пеньжайка и каштан». Затем, после мерзейшего «хи-хи», пошли гудки. На все, про все четыре секунды.
Все без остатка умащивалось в версию: полночный старый маразматик, пьянь, развлекся. Квартирный номер Аверьяна – случайность, навскидку взят из телефонной книги. Реакция Бадмаева на звонок ложится в ту же версию – брезгливый, раздраженный шип: «Идиот, на время посмотри!».
Крутили фразу так, и сяк, но на большее, чем пьяная, тупая развлекаловка она не тянула. И голос отзвонившего не числился в тембровой картотеке, которая была составлена Белозеровым для голосов, принадлежащих родичам, знакомым Чукалина и Аверьяна.
На том и сели в лужу. Спадала лихорадка аналитического форсажа, который вздрючил всех после звонка. Истек час.
Отслеживали редкие трезвоны на телефонной станции: ни к Аверьяну, ни к Чукалину, ни к родичам, ни к знакомых этих двух, посписочно охваченных липучей клейковиной их Конторы, звонков больше не было. Молчали пока следаки и на объектах.
– Так откуда он все-таки звонил? – переспросил Дан.
– Автомат в заводском районе – ответил Белозеров, смиряя раздражение: сколько можно талдычить про одно и те же?
– Точнее не получится?
– На весь район их восемьдесят шесть, а продолжительность звонка – четыре секунды.
– И все-таки.
– Какая либо точность практически исключена. Наш максимум: плюс – минус десять автоматов с разбросанностью в пять кварталов.
Он уже отдал распоряжение телефонистам: сколь возможно сузить территориальные масштабы сектора, где могла располагаться искомая телефонная будка.
– Вас что-то не устраивает, Лева? – спросил у Дана Левин, с привычной цепкостью отметив нервический раздрай своего «психа» коего знал, как облупленного, и как родича.
– Двойное «кое-что» Борис Иосифович, уже двойное.
– Делись.
– Во-первых, совершенно не типичное для примитивной старой пьяни первое словечко: «пеньжайка» – абракадабра, нонсенс, изящное седло на корове. Это, скорее всего сплав из двух слов. Попахивает каким-то шифром из бытового междусобойного общения двоих. А если так, то маячит вариант: выполнялся, чей то заказ. Какой заказ и чей?
– Та-а-ак. Что, «во-вторых»?
– Пауза. После этих двух слов «пеньжайка и каштан» возникла пауза. И лишь затем маразматическое «хи-хи». Смешок последовал не как естественное извержение удовольствия от сделанной пакости. Он был явно пришит белыми нитками. Причем это бездарно сделано: «актер – актерычем». Опять таки вероятность – по заказу.