А ты на страже этого паскудства. Ты охраняешь тех, кто всаживает Родине нож в спину. За что тебя любить, херр офицер, трусливо не желающий включать свои мозги? За что уважать цепного пса?
Холодный пот тек по спине Кострова: остолбенелые бойцы фиксировали их диалог. Накал словес студента нещадно воспалил подпольные, похожие сомнения, все чаще одолевавшие старлея. Но он, заимевший в обеспеченном своим потом и кровью тылу двоих детей, жену в двухкомнатной квартире, гнал эти мысли от себя.
– Серьезный разговор, – сглотнул слюну в пересохшую глотку Костров, – поговорить и я не прочь. Но ты же смылся.
– Ищи меня на крыше. – Закончила кассетная железка. Отключилась. Костров снял кассету, сунул её в карман.
– Орлы, вы ничего не слышали. Того, кто проболтается – достану из под земли со всеми потрохами. Затем зарою там же, но уже без потрохов. Но что гораздо хуже – я плюну ему в рожу и не подам руки. Все сказанное касается и вас, – добавил командир, буровя взглядом лейтенанта Качиньского. Был тут добавленный в его команду распоряженьем Левина вставной элемент. Предлог нашли говеннее поноса: для усвоения спецбоевого опыта Кострова. Все возражения Кострова наткнулись на нетерпеливо-оскорбительный отлуп московского начальства.
– За мной! – Костров шагнул к дверям.
Костров пересек с бойцами сцену под цепким коршунячим взглядом Дана, сидевшего на рояльной банкетке. Поодаль изнывал на полусогнутых, не смея сесть, несчастный Томин.
Костров остановился перед дверью, перекрывавшей ход на антресоли. Не глядя сказал ночному сторожу:
– Открой.
Тот ринулся к двери опрометью, стал с суетливой дрожью толкать вертлявый ключ в щель замка.
– Стервец этот на крыше, – не глядя на истекавшего ехидством Дана сквозь зубы выцедил Костров, – тут каменный мешок, больше некуда деваться.
– Я уяснил про крышу двадцать шесть минут назад, – меланхолично отозвался Дан, скользнув взглядом по циферблату часов.
– Ты это знал?! – бешено крутнулся к Дану командир.
– Я говорил тебе: здесь чего-то не хватает. Тут не хватает форс-линя. Они свисают сверху на всех сценах. Тому, кто забирается к софитам на антресоли, привязывают к форс-линю забытые детали, инструменты и верхний тащит их к себе, чтоб не спускаться, экономить время. Студент взобрался вверх по этому канату и утащил его с собой.
– Тогда какого х… ты грел ж… банкетку?!
– Когда я запросил минуту, чтобы подумать, ты спел мне, командир, про «до ре ми до ре до».
Глазной дуплет куратора проткнул Кострова беспощадно. Москвич не собирался прикрывать собой многострадальный зад аборигена, спасать его от грандиозной порки.
Издерганный ситуацией, все так же паралитично тыкался в замок ключом Томин – не попадая.
И разъяренный буйвол, прущий из Кострова наружу, с размаху хрястнул по двери копытом. Дверь рухнула во внутрь. За ней пустынно, пыльно отсвечивал пластинчатый металл ступеней, ввинтившихся в бездонность верхних антресолей.
Костров, цепляясь за перила, взлетал через две-три ступени, бросая тело ввысь рывками. За ним карабкались все остальные. Через минуту он остановился. И, свесив голову, воткнул луч света в отставший арьергард соратников. Увидел: к замыкающему вереницу Дану, склонился «пристяжной» Качиньский и что-то шепчет на ухо. Увидев это, гаркнул в провал между ступенями Костров:
– Лейтенант Качиньский!
Тот дернулся, задрал вверх голову.
– Ко мне!
Качиньский поднимался, вжимая остальных в перила.
«Успел? Если успел отсексотить, то что? Скорее всего, мало, суть монолога студента – вряд ли успел».
– Я, слушаю, товарищ командир! – Качиньский умостился рядом, («Сексот, сучонок херов»).
– Ты плохо меня слушал там, в каптерке. Иди вперед. Теперь будешь при мне.
…Отряд челночно прошивал грохочущий металлом полигон крыши под звездами. Они бледнели в натиске рассвета. Отсюда, с высоты, распахнуто освобождался от ночных тенет район заводов, вышек, нефтепромыслов. Стекала полутьма с негроидно– коричневых, облитых суриком, крыш. Все резче, явственней обозначались пирамидальность тополей, черно-зеленое скопище зелени в парках и скверах. Уже во всю пронизывал их воробьиный и вороний гвалт.