Прощупали все закоулки крыши, забранные решетками провалы вентиляционных козырьков, подходы к двум пожарным лестницам. Три стороны Дворца культуры густо оцеплены наружкой. Она не видела, не слышала, не замечала ничего. Четвертая, без лестницы, надежной, стерегущей пропастью обрывалась вниз. В пятиметровой отдаленности от неё бугрилась, выпрастываясь, из серой полутьмы разлапистая крона липы.
Обшарили всю крышу заново. Беглец исчез.
Чукалин отпрянул в тень, пережидая. Взрезая ночь кинжальным светом фар, с железным воем промчалась мимо «Волга». Летели ко Дворцу Культуры от дома Аверьяна – чтобы уплотнить облавное кольцо на него. В ДК – тотальный шмон, прочесывают кладовые и каптерки. Успели выслушать магнитофон и зачищают крышу? Или пока копаются в подвале?
Времени в обрез, до дома Бадмаева – полквартала.
Евген шагнул из под куста на желто серый, облитый лунным настоем тротуар. Врубился, ускоряясь в бег. В сталинской, осанистой, кирпично-красной семиэтажке жил Бадмаев (и здесь, как и в масштабах личностей, разительное расхождение: в «хрущобах» обволакивало жлобство тесноты, давил на темя панельный примитив клетушек для сов-быдла.А в «Сталинках» -тому, кто заслужил делами бесплатное жилье – просторнее, надежнее и долговечней.) Евген остановился. Нырнул в густую тень подстриженных кустов.
Всмотрелся, вслушался, гася дыхание: упругими тычками ломилось сердце в грудь.
Все было тихо. Наружка унеслась опрометью в ДК. Не выходя из тени, он заскользил, пригнувшись к торцу дома. Там рос каштан. Тот самый, втекший в ухо Аверьяна от Томина – вслед за «пеньжайкой». «Пеньжайка», коей оповестил о себе Евген, их фамильярный шифр, их позывные, прилепленные командой к лужайке с пнями, той самой под Гудермесом, где закалял Бадмаев их боевую стать в нещадных драках Радогора. И этот шифр был зовом и паролем братства, соткавшегося между ними.
…Евген притиснулся к стволу каштана, поднял голову, всмотрелся. Стал обходить ствол, выискивая взглядом нужное. В прорехе черной кроны, куда просачивался лунный полусвет, едва приметным змеем – альбиносом провис дугою трос.
Чукалин ощутил: теплейшим ладаном пахнуло в сердце – здесь его ждали!
Подпрыгнул и вцепился в ветвь. Упершись в ствол ногами, стал невесомо и бесшумно взбираться ввысь. Добравшись до троса, сцепил зубы, превозмогая боль: горела, ныла кожа на ободранных ладонях. Копя во рту слюну, толчками разума, древнейшими спинно-мозговыми рефлексами (рептильным и лимбическим) стал усиливать анестезирующие свойства слюны. И, накопив ее, обильно облизал ладони. Боль уползала с кожи, свертываясь, в слабо щекочущий зуд мурашек.
Евген сжал пеньковый трос, дернул на себя. Спрямив дугу, трос натянулся. Испытывая его на прочность, Чукалин рвал к себе упруго-неподатливый канат. Где-то вверху над каменно-кирпичной кладкой под самой крышей дома чуть слышно звякнул металл: Бадмаевский железный якорь от лодки «Казанки» был им зацеплен намертво за стойку ограждения. Евген толкнулся от ствола и, прорывая телом хрусткую завесу листьев, ринулся к торцу дома. Стена неслась навстречу. Ударила в подошвы вытянутых ног. Спружинив ими, Чукалин глянул вниз. Под ним зиял бездонный желто-лимонный мрак.. Внизу все было тихо. И он, перебирая по стене ногами, по-обезьяньи резво стал подниматься по канату.
У самого верха под обрезом крыши, его поддела жесткая и теплая рука: Бадмаев мощной тягой помог взобраться на ограду. Перевалив через нее, Евген припал к надежной долгожданной плоти вещего волхва, чей разум, родственное соучастие в судьбе стало вторым, а может быть уже и первым родовым отцовством.
– Там, во Дворце, среди гончих назревает смерть, – возник и высочился из горла Аверьяна чуть слышный клекот – шип. Евгений дрогнул.
– Но я не трогал никого. Мы даже не встретились.
– Я знаю. Их каста сцепится между собой. Меж многими из них стена. Там, как и везде, ясуни и дасуни.
– Утратится жизнь солнечного?
– Нет, черного карателя. В их стае накал различия сейчас на пределе. Они пойдут на все. Нам будет трудно.
– Нам?! Вы собираетесь…
– Я вызрел. Теперь мы в одном роке.
– Архонт, мне нет прощенья, моя несдержанность и честолюбие втянули вас…
– Нет. Мы оба поменяли кармы. Теперь во мне зов кшатрия. А ты возвышен ИМИ и подключен к Инсайту Эгрегора.
– За что? Чем заслужил?
– Тебя испытали шудрой Тихоненко, и ты вознес его к вершине Кундалини – воскрешению.