– Меня учили вы…
– Я не достиг таких высот. Ты, порожденный кастою Орловых-Чесменских, стал индиго. Теперь вступаешь в стадию брахманства, твое предназначение – кудесник. Но приготовься к испытаниям.
– Из них есть выход.
– Да, я изучал его, зондировал твой Будхи. Ты многое предусмотрел. Нам нужен телефон Пономарева.
– Он есть у отца в записной книжке. Но я не смог связаться с ним инсайтом. Почему, учитель?!
– Отец твой-кшатрий. Ты унаследовал его характер. Но твой инсайт – от матери Чесменской. Теперь мне надо подключиться и отшлифовать детали. Сегодня на «Пеньжайке».
– Нашей пеньжайке!
– Сегодня в полночь. Но ты понадобишься раньше. Я позову. До этого найди возможность отдохнуть. Теперь мне пора. Я усыпил стражу ненадолго. Они спят в комнате. Послушай мой совет: не посещай родителей перед Пеньжайкой. Чтобы поймать тебя, каста отбросит все свои табу.
– Мне надо увидеть отца и мать, у мамы плохо с сердцем. Скорей всего, мы долго не увидимся. И есть еще одно: я должен передать презент.
Аверьян усмехнулся:
– Обещанное даже чернозадому квазимодо надо выполнять?
– Да, я должен выполить обещанное. До встречи.
– Возьми, здесь двести.
– Что это?
– Деньги.
– Это много.
– Достаточно.
Они обнялись. Евген, взяв в руки трос, перемахнул через ограду крыши, завис над пропастью гигантским пауком на паутине. Он опустился к подножию стены через минуту. И выпустил трос из рук. Белесый жгут, раскачиваясь в витых извивах, ринулся ввысь.
Чуть слышно под звездным небом звякнуло железо. И силуэт Бадмаева, маячивший на краю крыши, исчез.
Евген вошел в густую тень каштана. Обнял округлую шершавость ствола, сработавшего только что пособником свидания. Прильнул к нему щекой. И ощутил, как вкрадчивый, живительный земной сироп, отсосанный из недр корнями, насыщенный азотно-фосфорно-калийным бульоном, струится под корой наверх и растекается по капиллярам листьев, течет и насыщает их.
Болезненным сполохом взорвалось в голове: он тонет в духовитой сенной перине, истерзанный сумасшествием восторга… над ним сияющим созвездием источают счастье колдовские глаза полночной нимфы Виолетты… и пепельная бархатистость ее кожи струит с ума сводящий запах, настоянный на угасающей агонии пионов.
Все полыхнуло и сгорело, оставив в сердце саднящую, тупую боль.
Евген содрогнулся, открыл глаза. Он, стоя, спал. И все это приснилось. Измотанный событиями трех ночей, мозг отключил себя на несколько минут.
Так он стоял, сливаясь с деревом и тишиной. Потом отпустил ствол, пошел, шатаясь, не выходя из тени сквера.
Рассвет уже вливался в индиговость утра: его рассвет, в его индиговую сущность.
Пора было искать пристанище на несколько часов для отдыха.
ГЛАВА 53
– Что мы имеем, командир? – спросил с тонкой усмешкой, Дан. Он подпирал главою звездный небосвод. И сам себе ответил – от мертвого осла уши. У пацана прорезались крыла и он улетел. Я аплодирую ему, с таким, предельно шустрым экземпляром, станговится все интереснее работать. Пора идти докладывать, Костров, о том, как густо и пахуче мы облажались. Ты как на это?
– А у тебя есть вариант получше?
– Где б его взять, Костров, но вариантов нет. Ну, таки мы идем?
Они пошли к распахнутой двери под козырьком: Дан и Костров. За ними в двух шагах тянулись остальные. Ступив на первую ступень, Дан поманил командира пальцем. Шепнул на ухо:
– Пленку мне отдашь? Иль генералу? Мне – предпочтительней, вдвоем все обмозгуем, сольемся в спецконсенсусе.
– Ты о чем, Дан? – уперся в москвича серо-стальной непроницаемостью глаз Костров. Он был намерен оставаться здесь, на крыше.
– Ну, тебе видней. Но я бы на твоем месте…
– Ты на моем не будешь никогда, кол-л-ле-га. Скатертью дорога. Я задержусь. У меня тут соображение возникло. Проверю.
– Ну-ну. Я в комитет.
Дан стал спускаться. Что-то влекло к Кострову – необъяснимой сложной тягой. Но по всем параметрам устраивала москвича задержка командира. Интерпретацию костровского провала, замешенного на его упрямстве, сподручнее плести перед начальством тет-а-тет.
Костров повел бойцов к четвертой стороне крыши – торцовому обрыву. Над ними уже вступил в свои права рассвет, окрашенный фламинговым багрянцем восходившего светила.
Они остановились на краю. Прокручивая в голове шизофренический, немыслимый исход студента с крыши, с свирепою досадой отгоняя предположение, никак не мог отделаться Костров от дикости произошедшего. Сидел оно у него в мозгу болючею занозой.