– Хочу водки, – сказал Левин, – могли, хотя бы для приличия, выдернуть его из сна к моему приходу. Так водка есть?
– С утра…
– …и лошади не пьют, – свирепо закончил Левин осточертевшую идиому. – Я не лошадь, я ишак. Или верблюд. Точнее про меня знает Контора.
– «Столичная» подойдет?
– Как будто в этом доме есть что-то поизящней…
– Есть коньяки «Арарат», «Вайнах» и Дагестанский.
– Нехилый набор для непьющего.
– Я убедился в тщетности призывов к трезвости. Дешевле не отказывать глупцам в их праве на безумие.
– Ну, спасибо за комплимент. Давайте дагестанский.
Он с жадностью выцедил фужер отменного напитка, и, сжевав ломтик лимона, стал разворачивать конфету. Закрыл глаза. Откинулся на спинку стула…скорее бы ударило в мозги и вышибло оттуда ликующее лицо Дана.
– Качиньского вам не скоро забудут, – сказал Бадмаев. Левин вздрогнул.
«Уже оповестили? Кто?! Этот же сидел в своей квартире под охраной».
– Сочувствую: придется землю теперь рыть и лезть из кожи, чтобы загладить.
– А ля гер ком а ля гер (на войне – как на войне – франц), – отозвался Левин тускло и бесцветно, поскольку сознавал бессмысленность вопроса: «Откуда знаете?».
Он ощутил в себе бесцеремонный хлад проникшего в него инспекторского зонда: взгляд человека, сидевшего напротив исследовал его серое вещество и память с неспешным любопытством вивисектора, перед которым распластано разъяты, конвульсируют еще живые телеса лягушки. Он раздраженно дернулся:
– Черт вас возьми… вы можете хотя бы здесь не козырять своим рентгеновским мессингойством?! Я не сплю уже вторые сутки!
– Прошу прощения. Не знал, что это неприятно.
– Ай, бросьте, все вы знаете.
Полковник еще раз наполнил фужер. Отсосал два глотка.
– Вы правы, Качиньского мне долго не забудут, как и «Бульдога» в Новом Буяне. Но вам с Чукалиным их не забудут до конца. Вы же с ним встретились? Не знаю, как, но встретились. Вы усыпили эту – протоплазму в форме (он кинул взгляд на спящего Давыдкина) и встретились с Чукалиным… наверное на крыше? Как он попал на крышу? Все ведь перекрыто! Что означает набор этих дурацких слов: «пеньжайка и каштан»?
– Как вы сказали… «мессингойство». Для вас даже Маг Мессинг – гой, ибо не стал, не захотел служить Лаврентию. Не так ли?
– Аверьян Станиславович, сознаю, что здесь я гость, причем незваный. И, тем не менее, условимся, что задаю вопросы я. Вы уже встретились с Чукалиным?
Вопрос как брошенная в стену горсть песка осыпался к её подножию. Бадмаев, скрестив на груди руки, созерцал задумчиво и философски обои на стене, и так же все сокрытое за ними – в глубине веков.
– Вы не опуститесь до лжи. А правдой со мной не соизволите делиться.
– Мне нравится наш диалог, Борис Иосифович.
– Вынужден подбавить дегтя в эту бочку меда. Я говорил с Москвой перед визитом к вам. На Чукалина объявлен «всесоюзный розыск», его юридический статус ныне – государственный преступник. Отсюда новые способы его поимки. В том числе – стрельба на поражение.
Он жадно присосался взглядом к лицу Бадмаева, смотрел, как оно каменеет. Бадмаев поднял веки, и Левин ощутил, как сталистые стилеты чужой воли вошли в него через зрачки.
– Вы забываете: со мною ложь не эффективна. Евген действительно во Всесоюзном розыске, но вам никто не выдавал лицензии на его отстрел. Отстрел будет вам стоить головы…даже несмотря на то, что вашу голову ценят сам Семичастный и Урия. За что? Мне это любопытно.
И вновь полковника лизнул протуберанец страха – Андропова как Урию Флёкинштейна знало в Конторе не более трех сотрудников.
– Вы правы… никак не могу привыкнуть к вашей манере – шастать в сапогах по чужим мозгам. Тогда откроем карты: мы вас должны иметь, во что бы то ни стало. Так называйте цену.
– Не столь давно мне озвучил ее Белозеров: квартира близ Лубянки, оклад и генеральская должность начальника отдела. К этому впридачу Силаева, жена Щеглова. Вы обработали ее. Она должна сменить постель декана – на мою. Белье, халат и тапочки останутся Щеглову, а тело – мне.
– Вы топите меня в сарказме. Не надо это делать Аверьян Станиславович. Силаеву, помимо вашей постели, ждет еще секция художественных гимнасток в «Динамо». Она, в отличие от вас, все это оценила. А что вас не устраивает в цене?
– Само понятие – цена. Вы измеряете мои способности и свободу квартирой, женским телом. И окладом. Ваш арифмометр заело в этих параметрах.
– А ваш? В каких параметрах измеряют свою карьеру маги, вроде вас?