– Совсем в других, они вам не доступны.
– Послушайте, Аверьян Станиславович, мы вас спросили просто и конкретно, по-людски, на русском языке: что вы хотите за свои мозги, нафаршированные «Дракой Радогора», и дар гипнотизера? Какого черта… вы здесь в этой дыре уже давно прокисли! Мы предлагаем вам столицу, аналогичную работу, глобальные масштабы!
– Я вам уже сказал: со мной не продуктивна ложь.
– О чем вы?
– О работе. Готовить вам бойцов – убийц это не главное. Это вершина айсберга. Вы же хотите использовать меня с Евгеном для психотропных опытов в Пси-генераторе «Градиент – 4», для симбиоза с кибермашиной «OXALIS» в схеме «Артишок»: чтобы стрелять в толпу зомбирующей эманацией пульсаров. У вас, у флёкинштейнцев, глобальная программа усмирения толп, когда они попрут на улицы по закону «М-концентраций» – в грядущем геноциде. Все это Берия планировал проделать еще с Мессингом. И вы его почти сломали, но маг пробился к Сталину. И тот позволил ему быть просто артистом, уйти от вашего намордника.
Иссиня-белый, в липкой испарине сидел Левин перед раскрывшим свою мощь взломщиком их гео-стратегической программы.
– Вы правы, с вами ложь не эффективна. Тем лучше. Теперь вы понимаете: Контора не имеет права выпускать вас с Чукалиным из зоны своего влияния. Я уполномочен предложить любую цену за сотрудничество с нами. Согласен – вся эта шелуха: квартира, баба, генеральский оклад – для вас смехотворны и унизительны.
Ваш дар достоин собственной лаборатории в любой стране мира. Естественно – с необходимой атрибутикой – свой самолет и яхта, своя вилла с прислугой – прошу прощения за этот мусор бытия. Та информация, в которую вы вломились без спроса, есть государственное достояние.
– Не много ли взвалили на себя, Борис Иосифович? Ни Семичастный, ни Урия, ни Зюсс, ни вы – еще не государство.
– Мне надоела эта болтовня, Бадмаев! У нас нет выхода, или вы с нами, или мы вас раздавим!
– Ты устал, Левин, ты хочешь спать – размеренно и глубоко вогнал Бадмаев скальпель своего приказа в мозжечок полковника. И Левин ощутил безмерную, сонливую усталость. Панически дернулось сознание в попытках воспротивиться диктату, но смятое чужим насилием, подчинилось.
– Теперь ты выйдешь и отпустишь отдыхать охранников на лестничной площадке.
Полковник вышел, отпустил бойцов. Вернулся.
– Иди к дивану и ложись.
Полковник лег.
– Спать, Левин. Тебя разбудит лишь мое прикосновение. Спать!
Борис Иосифович ощутил блаженное и невесомое падение в пропасть. Мир съежился, свернулся в сверкающую точку и исчез.
Бадмаев встал, подошел к окну. В щель между шторами увидел двух «топтунов» на тротуаре. Они топтались нагло и открыто.
ГЛАВА 54
Плавно и стремительно вонзалась титаново-серебристая игла подлодки во взбаломученную толщу Каспия, огибая рельеф дна. Кипел над ней, клокотал хаос мироздания: небывалый шторм на этом побережье рвал и вспучивал черно-зеленое покрывало моря. Шершавые белопенные языки валов лизали брюхатость просевшего неба. Лизали до дыр. Тогда ссыпалась из него сизая картечь градин с голубиное яйцо, разящих нещадно любую живность, что выбрасывало штормом наверх.
Уже мелькали там и сям на бело ощеренных горбах волн белобрюхие тела каспийских тюленей с разбитыми черепами, перебитыми хребтами. Судорожно сучил лапами, волоча раздробленное крыло, баклан. Бешеным зигзагом втыкалась в кипящую пену контуженая туша бурого осетра с выбитым, кровоточащим глазом. Тугие жгуты свистящего ветра рвали воду и землю на гигантском пространстве от Кизляра до Баку, секли песчаным наждаком облысевшие за час кроны, несли по воздуху и рушили на виноградники сыпучие вихри песка, ломали лозу ледяной картечью. Высасывались с огородов ядра арбузов. Они шмякались о стены домов, гейзерами взрывалась кровяная жижа на мокрой серятине стен. Содрало крышу со стропил. Она взмыла в сизую свистопляску свихнувшейся летучей мышью.
Ахало громовыми раскатами по россыпям постхазарских поселений. Секло домишки огненными мечами. Корчился людской муравейник на стыке неба и земли. Влипали оцепенелыми телесами в днища погребов и подвалов люди. Ибо уже не держали гнев небесной канцелярии стены жилищ. Надламывались трещинами. Через них тут же шмыгало во внутрь ветрило, вспучивало с треском двери. С визгливым свистом лопались стекла, разлетались блесткой шрапнелью. Едва за полдень перевалил день над Каспием, сгущаясь в ночь. Редкие из двуногих, осмелившиеся посмотреть в небо из погребов, кололись взглядами о звездные лучи.