В бурлящий эпицентр тайфуна снизился светящийся овал. Поплыл над морем, едва касаясь днищем островерхих гребней. Тарелища над морем воткнула в водяную кипень спицу света, нащупала ею у дна ходко идущую подлодку. Зависла над субмариной, в точности следуя азимуту хода.
Недир смотрел в стену каюты, выгибавшуюся в море хрустально-титановым полуяйцом.
За нею уносилась назад высвеченная бортовыми прожекторами мутная взвесь из донного песка, рваных водорослей и раздерганных рыбьих косяков.
Не было им защиты и покоя между дном и взъярившимся верхом.
Вонзился сотнями иголок в кости, мышцы Недира ток. Вошло в сознании грозное предвестие Высшего визита: содрогнулся и ткнулся лбом Недир в массивный глобус перед креслом. Впечатались в него непостижимым образом все поселения планеты, все трассы и мосты, все тракты и поселки, все реки, озерца, протоки, города. Все это прыгало навстречу взгляду, укрупнялось перед человечьими зрачками в бесконечных своих подробностях, лишь только останавливались на чем-либо глаза.
В углу замерцал иссиня-черным перламутром железообразный сгусток, неспешно переливаясь блеклым разноцветьем.
Над троном, наконец, сформировался плотный и плечистый силуэт без всяких физиономических подробностей. И тут же внедрился в самый мозг хозяина субмарины змеисто гладкий, раздраженный шепоток:
– Ты, как всегда, к визиту не готов. Где мой футляр?
– Вы бы знали, как я готовился, Архонт! – всполошенно озвучился Недир. – Я приготовил место для футляра здесь, в моей каюте. Но вдруг Иосиф в Истамбуле приволок на это место ящик…сказал: так надо. Кому надо?
– Узнаешь в свое время, – истек ответом силуэт над креслом.
– А что касается футляра вашего, то Бафомета из кабинета Браудо перетащили в Эрмитаж. Он заперт в запасниках, ключи – в сейфе Романова. Для прежнего Ядира достать ключи и обеспечить вас на этой лодке вашим роскошным телом – тьфу, пустячок. Ну, вы конечно учтете, мой Темнейший, что я прокисал в Недирах семнадцать лет… и лишь какой-то год назад вы мне вернули…
– Уже год.
– Теперь вы гляньте для начала, что брат ваш вытворяет над хазарским побережьем! Что ми такого сделали? Исполнили обычай наших предков, взяли на мацу немножко крови у хрисламского байстрюка. Но все несчастные хазары получили в свои фейсы бешеное хулюганство! Он что, взбесился? Как это называется? А это называется: раздуть из мелкой мухи крупного слона. Кто он такой? Всего лишь Наблюдатель. Но братец ваш, Энки, психует как Создатель! Я что, не прав, Архонт?
– Сейчас мы поиграем.
Пресёк тему о брате и Создателе прибывший. Он ткнул Недира морщинистою мордою в реальность.
– Во что игра, Темнейший? – покорно сник владелец субмарины. Теперь, вместо него, висела на крюке судейства его мясная туша. И ждала прокураторской разделки.
– Во что игра… с недавних пор все одинаково, опальный. Когда в первой игре Первосвященник Каиафа загнал, как крысу в угол, Понтия Пилата, чтобы распнули бродягу Иешуа на кресте – с тех пор все повторяется, Недир. У игроков лишь новые, другие имена.
– А ху из ху в нашей игре, Владыка?
– Нагле-ец, – пустил цветную рябь Энлиль по антрацитовому сгустку сущности своей.
– За это ви меня и держите, – потупился, смакуя ситуацию Недир.
– Держал до сорок шестого, – опять ткнул мордой подсудимого в сиюминутность ситуации Энлиль. – Пока тебя не сделал планетарным евнухом в Берлине маршал Жуков. Теперь ты спрашиваешь, кто есть кто в твоем корыте?
– Владыка! – Как ви могли подумать, что я не знаю про «ху из ху» в сегодняшней игре? Я – Каиафа и Пилат в одном лице, а ви – Небесный Кесарь, чья власть все так же, как всегда, висит над гойским стадом KI. Но, мой Владыка, великая игра нуждается в судье. А кто будет судить… меня и, чтоб отсохнул мой язык, и вас, Темнейший?
– Судить меня с… тобой?
– Архонт, ви можете сорвать мне голову. Но в той игре, куда я влип, всего две ставки: для вас – мизер азарта, а для меня, несчастного клопа на вашем ногте, вся остальная жизнь: я вновь стану Ядиром, или стряхнете с ногтя милостью своей, чтоб я забился в щель Недиром до могилы. И потому осмеливаюсь я просить: таки позвольте нам судью. И если да, то кто он будет?
Стиснутый корсетом страха, он поднял веки. Обомлел: над троном колыхался антрацитовый субстрат – непроницаемая тень, внутри которой кумачовыми сполохами вихрилась легкая веселость:
– Торопишься, Недир. Куда тебе спешить? Ни Берлиоза, ни «Чакону» Баха ты не осилишь. Тебе, скелетно-тощему, удастся одолеть частушки и «Семь-сорок» – при пыточном наборе ароматов Кокинакоса. Я подчиняясь пожеланию клопа. Да будет судия. Вот этот.