Из сгустка с чмоком вывернулось щупальце. Змеисто извиваясь, удлинилась. Лизнуло обжигающим прикосновением короткопалую кисть Недира, где проросли уже четыре поросяче-розовых перста – зародыши обрубленных «Иосифиной» пальцев.
Недира опалило изумлением:
– Иосифина? Взбесившийся Ессей – я так вас понял, мой Владыка?
– Пусть приведут его.
– Но он… уже не ходит.
Всплеснулся в памяти очаг наслаждения: хрустящий цимес переломанных костей. Над жертвой поработал Кокинакос. Сначала выколол глаза. Затем перебивал чугунным молотком лодыжки ног, предплечья рук. Остатки дергающейся плоти сложили пополам и втиснули в железный ящик: три локтя на три. Накрыли герметичной крышкой, поскольку режуще невыносим был рев истерзанного бунтаря.
– Сюда вам могут принести, вместо Иосифа, большой бифштекс, Владыка… его уже отбили молотком.
– Ты заставляешь повторяться. Сюда Иосифа.
Недир, смиряя дрожь, сказал в селекторное рыльце:
– Ко мне Иосифину. В пластмассовом мешке. (Чудовищно смердела испражнениями падаль, оскорбляла нюх).
…В стене разверзлась щель. Дверь втянулась в пустотность переборки. В овал, пригнувшись, втиснулись поочередно двое, несущих блесткий куль. С натугой приподняв поклажу, взгромоздили на громоздкий ящик, доставленный в каюту бывшим стражем и ставший постаментом для его же тела. В нем рафинадные осколки сломанных костей, зазубрено раздирали скрученные судорогою мышцы.
– Освободите от мешка, – втек в полушария носильщиков приказ, плеснувший нетерпением от сгустка Тьмы над троном. И цепенея в ужасе от вида этой Тьмы, они содрали с принесенного хрустящий целлофан. Ударил в ноздри тяжкий, плотный смрад: текла от полутрупа предсмертная агония распада. Носильщики, усмиряя рвотные позывы, метнулись к магнитно-притягательной двери, исчезли. С изящно-тихим шипом овал в стене задраился дверной пластиной.
Над постаментом высился мясной муляж Иосифа, в комбинезоне. Его венчал обтянутый кожей череп, игольчато торчал над ним белесый гребешок волос. Под бело-мраморной пластиной лба багровой чернотой зияли две глазных дыры. Из них сочилась по щекам, марала струями комбинезон липкая слизь сукровицы. Подергивалась под льняной материей плоть. Едва приметными толчками дергались там и сям мускульные волокна. Под ними, опаленная нещадной болью, металась загнанно душа, осознавая гибельную непригодность своего жилища. Готовилась его покинуть. Недир почуял, как разгорается в нем наслаждение. Впитав агонию объекта мести, шептал, копируя божественных, непостижимых анунаков:
«Майн либер дих, Иосифина…тишамеру…ло маассэ авон аль панай, ва покед гасироти махала ми-кирбэха йирато аль-пэнейхем…(Берегись, не сотворяй греха перед лицом моим. Я карающий, устраню болезнь внутри вас. Теперь страх на лицах ваших. – др.евр).
Недир, ползая взглядом по изломанному телу идиота, не пожелавшего отдаться страсти господина своего, вдруг уловил какое-то несоответствие. Недир всмотрелся. Почуял, как медленно дыбятся остатки власяной щетины на висках: в кровянисто сочившихся глазницах недобитого что-то шевелилось. Там зарождался блеск. Он набухал пронзительно-сталистым отсверком, выдавливал на щеки остатки кровянистой слизи. И, наконец, оформился в глазные яблоки. В них грозно полыхнули пещерной чернотой зрачки.
Обретший зрение Иосиф пошевелил ступнями и руками. Всмотрелся в сгусток Тьмы над троном. Надорванным, шипящим клекотом исторгла его глотка благогодарение за возвращенность зрения и жизни:
– Владыка… я никогда не дам вам повода разочароваться в сотворенном.
– Я это знаю, – ответило Всевластие над троном.
Прапредком восстановленного бунтаря был прогремевший в вековечных толщах хроноса писучий сибарит Иосиф Флавий. Который век он нес на биографии репьи хулы и похвалу, проклятия и восхищенье – казалось бы, дичайший и несовместимейший набор оценок его личности. Все становилось на свои места, когда историк – крот возвысился до пониманья сути Флавия. Там, в генной сущности его, уместились два рефлекса: неистовая жадность к наслаждениям и голый практицизм. Когда иерусалимский Синедрион вручил ему бразды правления всей Галилеей, чтобы отразить нашествие когорт из Рима – он храбро, изощренно бился, нещадно тратя жизни иудеев. Но, трезво взвесив силы и оценив давильный пресс римской осады – бежал в Иотопату. Там занял оборону и лихо воевал, усеяв трупами несчастных осажденных всю крепость. Когда же уяснил итоговую непрактичность этих жертв – пошел по трупам, скользя по лужам крови – к римскому Веспасиану. Поднявши руки, трубно восхвалял блистательную доблесть полководцев Рима, особенно Веспасиана.